Она замолчала, и я подумал, что это конец, но она набрала воздуха ещё раз.

— А вот чтобы принять остальное, мне нужно время. Сколько, я не знаю. Я не буду тебе врать, что справлюсь за неделю, я не справлюсь. И пока я думаю, у меня к тебе одна просьба. Не решай за меня, чем это кончится. Ты умеешь решать за людей, и ты решаешь хорошо, и я это в тебе люблю, но здесь не надо. Здесь я сама. — Она посмотрела на камин и добавила тише: — И не уезжай.

Я кивнул. Один раз, потом ещё, потому что первый кивок она, кажется, не увидела, она смотрела в огонь.

— Хорошо, — сказал я.

Вышло тихо, у меня сел голос, и я не стал его прочищать. Больше я ничего не сказал. Всё остальное, что у меня было, я вчера на террасе свернул и убрал в карман, и карман этот сегодня открывать я не стану. Я просто держал её руку, и она грелась.

Через какое-то время я её обнял. Не резко, просто потянул к себе и она поддалась. Прижалась лбом мне под ключицу, туда же, куда вчера во дворе, когда вышла из машины. Рубашка на ней и правда была моя, я узнал её по второй пуговице снизу, которую сам пришивал белой ниткой, потому что серой в доме не нашлось. Барон поднял голову и посмотрел на нас. Решил, видимо, что тут справятся без него, лёг обратно, только перебрался поближе и привалился боком к её ноге, которая свесилась с дивана.

Сидели мы долго. Полено в камине догорело до конца и осело в угли полностью. Лера заговорила, не поднимая головы:

— Ты голодный? — спросила она мне в рубашку.

— Голодный, но это подождёт.

— Хорошо. — Головы она так и не подняла. — Можно мы ещё так посидим?

— Можно, конечно.

Посидели ещё минут двадцать, а может, и дольше, у камина я на часы не смотрел. Я слушал, как она дышит, и дыхание выравнивалось, и плечо под моей ладонью стало мягче. Потом она вдруг шевельнулась, как вспоминают про невыключенный утюг.

— А что там бабушка?

И запнулась. Я это поймал сразу, на слове «бабушка» у неё что-то сбилось, как сбивается шаг на неровной ступеньке. Она произнесла его как всегда, а услышала иначе. Вчера бабушка была чужой старушкой, за которой я присматриваю. Сегодня в этом слове сидела моя родная бабушка, бабушка Максима, и Лера это произнесла раньше, чем подумала, а подумала уже на выдохе.

Я не стал делать вид, что не заметил. И объяснять не стал.

— Забрал. Отвёз в Дубки, всё нормально. Давление сто тридцать восемь, Соломатина выписала с условиями, никаких грядок в жару и никаких стрессов. — Я говорил обычным голосом. — Маркиз ждал на заборе. Орал так, будто она его специально бросила, а потом повёл в сени показывать трофеи. Пять хвостов. Она его кормильцем назвала. Огурцы вымахали с кабачок, половину в компост.

Лера кивнула куда-то мне в плечо.

— Хорошо, — сказала она.

Бабушка сказала на лавке: живи рядом, как жил, не доказывай. Я сейчас делал именно это и обнаружил, что у совета есть цена, про которую она не предупредила. Жить как жил означало говорить про огурцы и хвосты с человеком, который вчера услышал от меня про Мальдивы, и говорить нормальным голосом, без проверки, как оно доходит. Голос у меня был, я его в такси натренировал на людях, которым в ту минуту приходилось куда хуже, чем мне сейчас. Проверять, как доходит, я себе запретил.

Про то, что бабушка спрашивала о ней, я не сказал. Это можно было сказать позже, когда будет к чему. Лера не спросила, и я решил, что она права, спрашивать сегодня про бабушкино мнение было бы всё равно что справляться о результате, пока сама ещё считает.

Телефон на столике у дивана зазвонил. Её телефон, не мой. Она посмотрела на экран, не двигаясь, потом села прямо, и я убрал руку. На экране стояло имя, я его прочитал вверх ногами. Оно мне ни о чем не говорило.

— Я отвечу, — сказала она. — Это недолго, надеюсь.

Она провела пальцем по экрану и поднесла телефон к уху, и мне даже с полуметра было слышно, что на той стороне не здороваются. Голос из трубки шёл сплошным потоком, высоко, со срывами, я разбирал отдельные слова, «подставили», «три месяца», «аванс», «ты знала», потом снова «подставили», и дальше сумма, которую я расслышал целиком, и она была серьёзная.

Барон поднял голову от чужого крика, посмотрел на телефон, потом встал, потянулся и пошёл к террасной двери. Проверить, всё ли снаружи в порядке, раз в доме кто-то орёт. Он дошёл до двери и там сел, и интерфейс включился.

Я посмотрел на Леру, потому что не мог не посмотреть.

Серебро. Гладкое, спокойное, как лезвие, которое положили на стол. Ржавчины я не нашёл вовсе, и оранжевого жара тоже, она этим разговором не наслаждалась. Только под серебром тонкой лазурной нитью лежало что-то похожее на облегчение, и оно, я думаю, было не про собеседника. Она держала трубку и слушала, и по лицу у неё не проходило ничего, будто голос из телефона был сводкой погоды из другого региона.

Барон вернулся, лёг, и всё погасло. Я и без интерфейса видел, что она ждёт. Ждёт, пока человек выговорится до конца, как ждут, пока стечёт вода.

Крик в трубке пошёл на убыль. Ещё два слова, потом тишина.

— У тебя всё? — спокойно спросила Лера.

Она выдержала паузу. Долгую, в ней уместилось бы «алло» и ещё одно «алло», но на той стороне молчали.

— Я искренне рада за тебя, — сказала она, и положила телефон на столик экраном вниз.

Ни одного лишнего движения после этого она себе не позволила. Взяла со столика плед, набросила себе на колени, поправила угол, и только тогда повернулась. Я, видимо, держал бровь поднятой, потому что она на эту бровь ответила.

— Это Мостовой. Ну, тот, с Турцией. — Она сказала это чуть задумчиво, глядя на телефон. — Помнишь, ты тогда за минуту придумал, что положить на стол, чтобы Инга унесла. Настоящий контракт с фирмой, у которой три раза менялось юрлицо и два проигранных арбитража. Он его перехватил. Радовался, звонил мне поблагодарить. Сегодня турки не вышли на связь, аванс ушёл, поставки нет, и он решил, что я его подставила. — Она подумала. — Он, в общем, прав. Только подставила его собственная жадность, я ей просто не мешала.

Я молчал. Про минуту помнил, минута была на кухне, у этого же стола.

— Ты не думай, что я это к чему-то. — Она подняла на меня глаза. — Я не мистику тебе сейчас рассказываю. Я рассуждаю. Один такой ход, ладно, повезло, я бы так и записала в левый столбец. Но я за полгода их насчитала десятки. Инга, плов, Галина Петровна, узбеки, Орлов, про которого ты мне говорил в марте, что он опаснее Дроздова, когда все считали наоборот, Мостовой вот сегодня. — Она провела ладонью по пледу, разглаживая. — На одном ходе логика держится. На десятках у неё начинают трещать швы, я это по ткани знаю. Слишком много сходится, Ген. Слишком много, чтобы дальше делать вид, что это обычная история про способного таксиста.

Она замолчала, и я понял, что она не сказала «я поверила». Она сказала то, что могла сказать честно, и ни словом больше, и за это я ей был благодарен, как бывают благодарны за точную цифру.

Я ничего не ответил. Барон у дивана вздохнул на всю гостиную, и Лера положила руку ему на голову, а второй, не глядя, снова нашла мою.

Руку она так и не убрала, ни с Барона, ни с меня. Камин дошёл до углей, последнее полено лежало на них чёрной коркой, и красное под коркой дышало то ярче, то тише. Подкинуть я мог бы, дрова стояли тут же, в корзине. Но для этого пришлось бы встать, а вставать я не хотел. Со вчерашнего вечера в этом доме у меня было мало такого, за что можно держаться, и её ладонь в моей входила в этот короткий список первым пунктом.

Разговор кончился, и никто его не поднимал. Прогоревший Мостовой лежал на столике экраном вниз, и туда ему была дорога. Я смотрел на угли и думал про её два столбца. Про левый, который кончился на картошке. Выходит, картошку я чищу надёжно, тут ко мне вопросов нет. Чем ещё я попал в левый столбец, я спрашивать не стал. Захочет, скажет.