— Знаете что, — сказал Иван. — Я с удовольствием передам вам эстафету.

Он достал из своей папки, обычной, картонной, с резинкой, несколько файлов. Прозрачных, толстых, набитых так, что резинка на папке держала уже с трудом. Положил на лавку между ними, на свободное место, и придвинул к Ракитину на пять сантиметров.

— Здесь копии всего, что я наработал. Банкоматы, камеры, машина, свидетель, фоторобот, от него я сам не в восторге. Выводов нет. Выводы делайте сами, теперь это ваша забота, вам за это платят.

— Мне платят за другое.

— Тем более.

Ракитин взял файлы. Он не стал открывать при нём, положил в портфель и застегнул.

— Почему вы это так легко отдаёте?

— Потому что я эту историю полгода закрывал, и она у меня не закрылась. А сейчас руководство сказало отдать вам. — Иван встал. — И вы, я так понимаю, никуда не спешите.

— Никуда.

— Вот и хорошо. Я спешил.

Он ушёл, не прощаясь, и Ракитин посидел ещё, глядя ему в спину, пока спина не свернула к метро. Потом встал и пошёл к машине. Ответа у него не было. У него был портфель с чужой работой, и он понимал, что это первый слой, самый верхний, его человек отдаёт, когда хочет, чтобы больше не спрашивали. Под ним будут другие. Их он достанет сам.

Материалы Ивана заняли весь стол.

Ракитин разложил их так, как раскладывают детали перед сборкой, каждую на своё место, в порядке дат. Иван работал неаккуратно, но честно. Записи от руки, распечатки с камер, справки по номерам, стенограмма разговора с продавцом у аптеки, продавец видел мужчину в кепке и не видел ничего больше. Фоторобот. Ракитин посмотрел на него, отложил в сторону. Продавец опознал по нему четырёх человек, включая двух сотрудников самого Ивана, и цена такому опознанию была известна.

Цепочка складывалась.

Квартира Викторова на Пречистенке. По записям Ивана, после ноября в ней побывал посторонний, следов взлома не было, дверь открыта ключом или кем-то, у кого ключ был. Служба безопасности приехала туда сама, и, судя по тому, как Иван обходил этот пункт, приехала не сразу. Что пропало из квартиры, Иван писал осторожно. Карта пропала точно, потому что дальше эта карта всплыла у банкомата.

Дальше. Неизвестный, забравший карту, передаёт её вместе с каким-то пакетом случайному таксисту. Домодедово, вечерний заказ, пассажир предлагает водителю денег за то, чтобы тот отвёз пакет на Ярославский вокзал и положил в автоматическую ячейку. Карту даёт в оплату. Таксист выполняет, снимает деньги, карту после блокировки уничтожает. Всё со слов таксиста, всё записано Иваном, и внизу листа Иван поставил своё «правдоподобно», а рядом, другой ручкой, позже, «проверить не удалось».

Ракитин перечитал. В принципе логично. Человек, укравший карту, не хочет светиться у банкомата сам и находит того, кому всё равно. Таксист с долгами за миллион согласен на многое, а вопросы задаёт потом. Так бывает, он видел и не такое.

Он стал сверять даты.

И вот тут ему перестало нравиться. Викторов уходит под воду на Мальдивах. Через несколько дней карта из его московской квартиры уже стоит у банкомата. Между этими двумя точками должен уместиться человек со знанием квартиры, сейфа или где там она лежала, и пина, и этот человек настолько не спешит, что успевает найти таксиста в Домодедове, договориться и вручить ему карту с полным счётом за курьерскую поездку. Щедрый человек. Слишком щедрый для вора и слишком осведомлённый для случайного.

Слишком плотно. События сидели друг на друге, в жизни так не бывает, так бывает в легенде. В жизни между ними всегда есть зазор, день, когда ничего не происходило, потому что человек болел или ждал. Здесь зазора не было. Здесь всё происходило подряд, и это было первое, что Ракитин записал на чистом листе своим почерком, а не Ивановым.

Он остановился на середине. Рука сама пошла к ящику стола, к правому, верхнему, и открыла его на треть. Фотография лежала там лицом вверх, он её никогда не переворачивал. Смотрел он недолго, ему хватало нескольких секунд, чтобы вспомнить, зачем всё это.

— Потерпи, — сказал он. — Ещё немного осталось.

Задвинул ящик и вернулся к листам.

Стенограмма продавца. Справка по номеру белой «Октавии», арендованной у таксопарка. Копия договора аренды с таксопарком, Иван достал и её, и здесь Ракитин задержался, потому что дальше шли фамилии. Он дошёл до водителя.

Взял ручку. Написал на чистом листе, под датами, аккуратно, как писал протоколы двадцать лет назад.

Геннадий Дмитриевич Петров.

Год рождения. Серпухов. Водитель такси, на момент событий на арендованной «Шкоде», сгоревший автосервис, долги, развод, кредит за бизнес. Всё это было у Ивана в справке, и всё это было обычно. Обычные люди так и живут, и карта с чужим миллионом на их пути оказывается редко, но такое возможно.

Он смотрел на имя. Имя было простое, простых имён в стране миллионы. Он смотрел на него и ждал, что оно скажет ему что-нибудь ещё, но оно молчало, как молчат все имена, пока к ним не приложишь остальное.

Ракитин поставил после фамилии вопросительный знак. Один, маленький, карандашом, в самом конце строки.

От пруда домой Барон шёл впереди, и вёл он себя так, будто это он меня выгуливает. Мокрый по грудь, с тёмными полосами на боках, он оставлял на асфальте след из капель, и след просыхал за нами метров через десять. У шлагбаума Тимур посмотрел сначала на него, потом на меня. Я развёл руками. Утки далеко, вода близко, что ещё объяснять.

Калитка скрипнула, когда я толкнул её от себя. На середине хода, там же, где скрипела весь месяц, и звук у неё был такой, что Лера слышала его из дома при закрытых окнах. Утром она про него напомнила с сумкой в руке, стоя на пороге. Я держал створку, Барон протиснулся мимо моей ноги во двор, а я стоял и думал, что вот, сейчас, пока не сел в машину. Из машины я про неё забуду в очередной раз, это я про себя знал.

Баллон лежал в багажнике «Киа», в ящике с инструментом, откуда я ночью доставал перчатки. WD-40 я брал ещё весной для замка на воротах сервиса, и с тех пор он ездил со мной везде. В Дубки, в Тулу, в Подольск к Захарову и обратно, и каждый раз проходя мимо этой калитки, думал что нужно смазать. Инструмент был при мне, руки не доходили, и другого названия этому, кроме лени, я не нашёл. Толян нашёл бы, у него на такие вещи словарь шире.

Петель было две. Я нажал на кнопку, красная трубочка сорвалась с носика и улетела в траву, я её нашёл, вставил обратно и пшикнул в верхнюю, потом в нижнюю. Покачал створку туда-сюда. Скрип стал ниже, потом ушёл совсем. Открыл до упора и закрыл, и было тихо. Открыл ещё раз, уже чтобы не сомневаться, и калитка прошла весь ход без единого звука. На всё это ушло меньше времени, чем на поиски трубочки в траве.

Барон стоял на дорожке и смотрел, как я качаю калитку, потом решил, что это надолго, и пошёл к дому, и на плитке от него остались мокрые отпечатки лап. В дом я его не пустил. Решил, пусть обсохнет на террасе. Вынес ему миску, долил воды, он сунул морду и пил. Потом он посмотрел на меня и на ключи в моей руке и лёг на коврик у террасной двери, положив голову на лапы. Ехать со мной он сегодня не собирался, и я его не звал. Ему после пруда полагалось спать до обеда, а мне до обеда полагалось быть в Серпухове.

Про записи я вспомнил уже с ключами в руке. Их надо было переслушать все, от начала, с бумагой рядом и без спешки, и разложить на две кучки, что можно Захарову, а что пока нельзя. С этим надо сесть отдельно, вечером, Лера сказала, что будет поздно. Сейчас меня ждал Толян, и ждал он с утра. Решение, которое сложилось у пруда, я оставил при себе в том виде, в каком оно сложилось, и пошёл к машине.

Приём заказов я включил за шлагбаумом. Агрегатор подумал и выдал Подольск — Протвино. Подольск по пути, Протвино за Серпуховом, километров пятнадцать дальше, и потом обратно к сервису. Полчаса крюка, если считать честно. Я нажал «принять» раньше, чем досчитал, и сам себе не удивился. В такси я знаю, где начало и где конец, между ними надо просто доехать. У меня сегодня в голове лежало слишком много такого, у чего конца не видно.