Она заговорила.

— Ген…

Ген. Я это отметил и решать, хорошо это или плохо, не стал. Час назад она спросила, кто я, и я ответил ей «Макс». Она выбрала прежнее имя, и в нём было столько же от привычки, сколько от ответа.

Пауза. Барон посмотрел на неё, потом на меня, понял, что похвала кончилась, и лёг у стола, положив морду мне на ногу.

— Я уже сказала. — Голос ровный, таким она говорит с поставщиками, когда договор подписан и обсуждать нечего. — Ничего не поменялось. Как и говорила, мне нужно время, чтобы всё это осмыслить.

Первые полсекунды я поймал себя на радости. Ничего не поменялось, сказала она, значит, я всё ещё здесь, за этим столом, и никто не собирает чемодан. Полсекунды прошли, и я услышал, что она сказала на самом деле. Всё правильно, всё по-взрослому, я бы сам так сказал на её месте. Только смотрела она на меня, как смотрят на документ, который надо перечитать ещё раз, прежде чем решить, подписывать ли. И я понял без всякого интерфейса, что осмысление идёт не в мою сторону. Куда, она ещё не знала. Но по дороге ко мне это точно не было.

Мне было что добавить. Целый список, я его перебирал, пока Барон бегал к воротам. Я промолчал. Кивнул, принимая условия, и посмотрел на пустой бокал у стены, который отставил подальше, чтобы голова осталась трезвой. Голова осталась. Легче не стало. Список я мысленно свернул и убрал туда же, куда убрал телефон, во внутренний карман, к трещине. Пригодится он или нет, решать было не мне.

Она поднялась, взяла свою кружку с котом, поставила в раковину и постояла спиной ко мне, глядя в тёмное окно. Я досчитал про себя до пяти, и все пять секунд во мне сидело, что она сейчас обернётся, и тогда я заговорю и всё испорчу. Она не обернулась. Сказала «я наверх» и вышла, шаги по лестнице были обычные, без спешки, и дверью наверху она не хлопнула, а просто прикрыла за собой.

Я посидел ещё немного, потом вылил остатки из её бокала, сполоснул, поставил рядом с кружкой и вышел с Бароном на террасу. Он улёгся рядом и вздохнул на весь двор, точно так же, когда за поворотом стих мотор с Ольгой Николаевной. Наверху горело окно спальни. Я стоял и смотрел на него, а решали там мой вопрос, и решали без меня. Викторов такой паузы не выдержал бы ни одной минуты. Он бы уже набрал юристу, и юрист бы к утру подготовил три сценария, а Викторов выбрал бы четвёртый. Юриста на этот случай не существовало, и сценарий у меня был один, сидеть на террасе и не мешать. Завтра утром Толян ждёт меня на переезд в новый бокс, и я поеду, потому что подъёмник сам себя не переставит, а Лера утром скажет «доброе утро» своим ровным голосом, и это придётся выдержать. Минут через десять окно погасло. Барон поднял голову, посмотрел туда же, куда смотрел я, и снова лёг, свою часть работы за день он сделал, а на остальное полномочий ему не выдали.

Тишина стояла плотно и весила примерно столько же, сколько вода на двадцати трёх метрах.

Окно наверху не горело уже с полчаса, а я всё сидел. Барон лежал у ноги и делал вид, что тоже думает. Потом ему это надоело, он поднялся, отряхнулся и посмотрел на дверь. У собаки режим, и ломать его из-за моих переживаний никто не собирался.

Я встал. Ноги затекли, доски крыльца к ночи остыли совсем, и в доме после террасы показалось душно. Барон прошёл на свой коврик, покрутился и лёг. Я выключил свет на кухне, проверил дверь на террасу и пошёл наверх без всяких мыслей, просто потому, что пора было ложиться.

В спальне было темно. Шторы она задёрнула, от окна оставалась только серая полоска по краю. Лера лежала на своей стороне, спиной ко мне, и одеяло на ней поднималось и опускалось медленно. Спит она или нет, я по этому определить не мог. Женщина, которая не спит, умеет дышать как спящая, это я знал ещё по прошлой жизни, и вспоминать, по кому именно, сейчас не хотел.

Раздевался я как в чужой квартире. Джинсы на стул, чтобы не звякнула пряжка. Футболку через голову, не спеша. Тумбочку обошёл по дуге, днём я цепляю её бедром через раз, сейчас было нельзя. Лёг на свой край, и матрас всё-таки качнуло. Она не пошевелилась.

Лежал на спине и слушал. Сам старался дышать потише, будто моё дыхание могло ей помешать, и в какой-то момент поймал себя на том, что не дышу вовсе. Повернуться на бок я боялся.

Барон лежал внизу, прямо под нами, метрах в восьми через перекрытие, и интерфейс молчал. Я впервые порадовался, что дом у Леры не такой уж большой. Читать её сейчас я бы не смог. Вернее, смог бы, и в этом была вся беда.

Внизу включился холодильник, тихонько погудел и затих. У соседей через два участка пролаяла собака, Барон ей не ответил, значит, свои. Я велел себе думать про завтра. Подъёмник, кран Крылова, куда ставить стапель. Думать не получалось, зато думалось про сорок сантиметров простыни между нами, которых еще утром не было.

Потом я провалился, и момента этого не заметил. А вот как прогнулся матрас, заметил.

Лера придвинулась спиной, медленно, сантиметрами, как двигаются во сне, когда тянет к теплу. Потом её рука нашла мою. Взяла за запястье, тёплая, сонная, и потянула на себя, и моя ладонь легла ей на живот. Сверху она накрыла её своей и затихла.

Я замер. Лежал и боялся шевельнуться, будто под рукой у меня стояло чужое снаряжение, а я в нём ничего не понимал. Голова её сейчас, по-моему, в этом не участвовала. Тело за полгода запомнило, где по ночам должна лежать моя рука, и достало её, как достают одеяло, когда стало холодно.

Я держал ладонь как можно легче и не притягивал. Лежал и думал одно, кругами, пока снова не уплыл. Тело помнит. А что помнит голова, узнаю утром.

Но утро я встретил один. Её сторона уже остыла, я проверил ладонью, хотя и так было ясно. Внизу стояла тишина. Я выглянул в окно, её место у ворот было пустое, и Барон сидел у вольера и смотрел туда, куда уехала её машина.

На кухонном столе стояла тарелка, накрытая другой тарелкой. Я поднял верхнюю. Омлет с беконом, ещё тёплый, значит, уехала минут двадцать назад. Рядом ничего. Ни записки, ни смайлика на салфетке. В прошлый раз тут лежал листок с «Целую», и листок этот у меня до сих пор цел. Сегодня был омлет.

Любая записка была бы легче. Даже «нам надо поговорить», с ней хотя бы понятно, куда идти. А тарелка молчала, и я стоял над ней с верхней тарелкой в руке и понимал, что прочитать её не смогу, сколько ни смотри.

Я сел и съел омлет, пока тёплый.

Доел, вымыл обе тарелки и набрал Соломатину. Она ответила со второго гудка, голос у неё был бодрый, врачебный, с утренним обходом на фоне.

— Геннадий, всё хорошо. Давление держится, ночь спала. После двух приезжайте, к тому времени придут последние анализы и я потом выписку оформлю. Если что-то пойдёт не так, я сама позвоню, вы не дёргайтесь.

— Спасибо вам.

— Не за что пока. Творог ей купите. Без сметаны.

Я убрал телефон и почувствовал, что плечи опустились на сантиметр. Одна дверь из тех, что я ночью пересчитывал на террасе, прикрылась сама, без моего участия. Бабушку выписывают. Значит, хоть что-то в этой жизни идёт по плану.

Барона я оставил на улице, Тимур кивнул у шлагбаума, и я поехал в Серпухов.

Ангар слышно было от заправки. Болгарка, потом молоток по железу, потом кто-то крикнул «держи», и снова болгарка. Я поставил машину у старого бокса и пошёл на звук.

Ангар стоял, все три внутренние стены тоже, как Толян и обещал. И ворота стояли, все четыре, серые секционные, с наклейками завода, каждые на свой пролёт, под сервис, под мойку, под диагностику и под кузовню. Две недели назад это была скелет с крышей, и я ходил по нему, как по плану на бумаге. Сегодня по нему ходили люди с рулетками и спорили, и коробка от этого сделалась сервисом.

Толян стоял посреди пролёта с куском мела и мерил шагами от стены до стены. Гриша, кузовщик, стоял рядом и не соглашался.

— Стапель сюда не влезет, — говорил Гриша. — Ты ещё вытяжку не считал.