— Что давали?

Я перечислил. Ибупрофен, парацетамол, чередовали, противовирусное, обтирали.

— Водой?

— Водой.

Он кивнул.

— Всё правильно делали. По старинке с уксусом мешают, но это лишнее. Дальше так же. Если выше тридцати девяти и не сбивается час, звоните. Если сыпь, если дышать трудно, звоните сразу. Пить много. Горло полоскать. Дня три так, потом легче.

Он ушёл. Я закрыл за ним дверь, вернулся в спальню и посмотрел на Леру. Она лежала и смотрела на меня.

— Слышала, что врач сказал?

Она хмыкнула. Одобрительно, по-моему. Потом закрыла глаза.

К обеду она захотела вниз. Наверху ей было душно и одиноко, сказала она, и я помог ей спуститься. Она шла по лестнице, держась за перила и за меня, и легла на диван у камина.

Я принёс воду, малину, положил на подлокотник телефон. Она накрылась лёгким покрывалом и уснула почти сразу, провалом, как засыпают после плохой ночи.

Толяну я написал, что сегодня не приеду. Он ответил через минуту: «Понял. Всё по плану, Крылов льёт». Полгода назад я бы перезвонил и выяснял, что именно льёт. Сейчас убрал телефон и пошёл за наушниками.

И только после этого открыл облако.

Ноутбук на кухонном столе, так, чтобы видеть диван.

Открыл облако. Файлов было шестнадцать. Я открыл сначала не их, а список того, что уже ушло Захарову, я его составлял тогда же, весной. Весной к нему ушла офшорная схема вместе с подписями Ланского и двумя разговорами о том, куда и как выводить деньги. Всё остальное лежало нетронутым, и его я сегодня собирался пройти от начала до конца, при дневном свете, на кухне, с женщиной, которая спит в трёх метрах и ни одного из этих голосов в жизни не слышала.

Я открыл первый файл. Артур и Ланской в кабинете, я узнал его по эху, там всегда гуляло эхо от высокого потолка. Они обсуждали доли, кто сколько получает, если один из партнёров «выбывает». Ланской произносил это слово без малейшей заминки, для него оно было термином из учебника и ничего за собой не тянуло. Потом пошли цифры, много цифр, и я слушал их и смотрел на диван, где спала Лера.

Во втором файле был тот же кабинет, только другой день, незадолго до события с аквалангом. Ланской втолковывал Артуру, почему соглашение надо подписать непременно до конца месяца, и когда Артур забеспокоился, заметит ли Викторов, ему объяснили, что Викторов как раз улетает и до бумаг ему будет не добраться.

Я поставил запись на паузу и посидел так с минуту, глядя в столешницу. Он знал про Мальдивы. Про отпуск, который я тогда выкроил себе, ткнув пальцем в первое свободное окно в календаре, юрист моего партнёра знал за месяц вперёд и строил на этом сроки. Я сидел на кухне и слушал, как двое спокойно, по-деловому планируют мою жизнь в моё отсутствие, и было это похоже на то, как слушаешь запись собственного голоса, узнаёшь каждое слово и всё равно не веришь, что это ты.

Лера пошевелилась. Я снял наушники, подошёл. Она повернулась на другой бок, не просыпаясь, я поправил покрывало и вернулся к столу.

Третий, четвёртый. Ланской, Ланской. Доли, соглашение, даты. Это Захарову можно и нужно, потому что тут человек, рисовавший схему, его голос и его даты. В этих записях я только тот, кого обсуждают в третьем лице.

Документ с подписями я открыл отдельно. Pdf, три страницы, соглашение о перераспределении. Подпись Ланского на каждой. Подпись Артура на последней. Дата за две недели до Мальдив. Я отобрал и его.

Восьмой файл я слушал дольше всех.

Это был Артур. Он говорил быстро, чтобы страх не успел его догнать. Что надо убрать, пока не поздно. Что варианты есть разные, в том числе радикальные. Что он не хочет, но если по-другому не выйдет, то он готов.

Я слушал это и смотрел на спящую Леру. Про что он говорил, было понятно только в контексте, а контекст у меня был один, свой, а у Захарова будет другой, казённый. Актив ли, человек ли, Артур не уточнял.

Это козырь. Я это решил ещё у пруда, во вторник, и сейчас только проверил решение на слух, как проверяют натяжение ремня, надавив пальцем. Не отдавать. Во всяком случае пока.

Флешку я нашёл в бардачке «Киа», на ней когда-то лежала музыка для дальних рейсов. Стёр. Скопировал отобранное. Четыре записи, целиком, без склеек, потому что склеенная запись у любого эксперта вызывает вопросы, а целая нет. Документ. И текстовый файл на полстраницы, где я написал, какой файл к чему относится и о чём. Для Захарова и для себя, чтобы через месяц не вспоминать, что где.

Проверил, открывается ли. Открывалось. Облако закрыл, ноутбук закрыл. Архив остался целым, из него ничего не убыло.

Лера спала. Я вышел во двор, чтобы не говорить в доме, и встал у вольера, у доски, которую прикрутил вчера. Набрал.

Захаров взял на втором гудке.

— Игорь Андреевич, я подготовил ещё материал по Ланскому. И по долям.

— Голос?

Один вопрос. Он всегда задаёт один.

— Голос, четыре записи. И документ с подписями. По Ланскому и по соглашению. Всё, что относится к схеме.

Пауза. В ней он, наверное, взвешивал слово «всё», и я дал ему его взвесить. Слово в моём словаре означало одно, в его, возможно, другое, и выбирать значение я оставил ему.

— Хорошо. Завтра до обеда подъедет человек. Передадите ему.

— Адрес нужен?

— Геннадий. — В голосе у него что-то дрогнуло, и я не сразу понял, что это он усмехнулся. — Адрес я знаю.

Он отключился. Я стоял у вольера с телефоном и смотрел на дом. В окне гостиной было видно диван и на нём Леру, и Барона на полу.

Покрывало сползло у неё с ноги до колена, я зашёл, поднял край и накрыл её обратно. Барон лежал поперёк прохода между диваном и столиком и не подвинулся ни на сантиметр, я перешагнул через него, как перешагивают через порог. Он поднял голову, посмотрел на мою руку с покрывалом и положил голову обратно, чуть ближе к дивану, чем лежала до этого. Кто здесь за больную отвечает, он мне объяснил без слов.

Лера открыла глаза, когда я уже разогнулся. Смотрела снизу, из-под тяжёлых век, как смотрят с глубины.

— Дай воды, пожалуйста.

Я подал стакан. Она пила мелко, держала двумя руками, и половину оставила.

— Ты никуда не уедешь?

— Нет. Я дома.

— Совсем дома? Не в сервис?

— Совсем. Толян там сам справляется.

Она это приняла, кивнула в подушку и закрыла глаза, и я подумал, что за полгода она первый раз спросила, уеду ли я, и первый раз я ответил так быстро.

Телефон у неё на столике мигнул. Маша, по работе, что-то про срок по договору, я увидел первую строчку и не стал читать дальше. Протянул ей телефон. Она посмотрела на экран одним глазом, потом на меня.

— Напиши ей, что в понедельник. Всё в понедельник.

Я набрал два слова и отправил. Она забрала телефон, положила экраном вниз и повернулась на бок.

— Завтра до обеда приедет человек, — сказал я. — По делу. Я выйду к нему минут на десять.

— Какой человек?

— По моим делам. Заберёт бумаги и уедет.

Она посмотрела на меня ещё раз, дольше, чем требовал ответ, и я ждал, что спросит. Она не спросила. Голова у неё сегодня была не для вопросов, и она про это знала лучше меня.

Ночью она проснулась один раз, около двух, мокрая, с волосами, прилипшими к вискам. Я подумал про миску и полез за градусником. Тридцать семь и три. Это тело выходило из жара, а не входило, и я сменил ей футболку, подал воду и сидел на полу, пока она не задышала ровно. Барон с той стороны кровати вздохнул так, будто это он всю ночь мерил.

К семи она спала по-настоящему, и я её не будил.

Машина подъехала в половине одиннадцатого. Серая «Шкода», таких на трассе сотни, и водитель, лет сорока, с тонкой папкой в руке. Он вышел, посмотрел на номер дома, потом на меня у калитки, и пошёл, не торопясь.

— Геннадий Дмитриевич? Олег, от Игоря Андреевича. За материалами.