Я достал телефон и написал на номер, который знал. «Олег приехал?» Ответ пришёл, пока Олег стоял и смотрел на вольер. «Мой». Одно слово. Захаров и по смс не тратит больше, чем надо.

Барона я оставил в доме, на посту у дивана, и от калитки до него было далеко. Олега я видел. Фон у него был серо-стальной, гладкий, без единой зазубрины, как у всех, кто работает у Захарова, они как будто на одном заводе отлиты. Во рту ничего, ни вкуса, ни привкуса. Так выглядит человек, который забирает пакеты и не думает, что внутри, и что он думает на самом деле, этот цвет не показывал. Читать его дальше смысла не было, и я не стал.

Флешку я достал из кармана. Чёрная, шестнадцать гигабайт, надпись на боку стёрлась ещё в те времена, когда на ней жила музыка для дальних рейсов. Он взял, повертел, положил на капот «Шкоды» и раскрыл папку.

— Перечислите, что на носителе.

— Четыре аудиофайла, целиком, без склеек. Первый, второй, третий, четвёртый. Один документ в pdf, три страницы, соглашение с подписями. И текстовый файл, где написано, какой файл о чём.

Он записывал в двух экземплярах, пока я говорил, потом протянул один лист мне.

Я сложил его вчетверо и убрал в задний карман.

Он убрал свой в папку и задал вопрос, который я ждал с той минуты, как он вышел из машины.

— Это всё?

Сказать «всё» было проще всего на свете. Одно слово, человек уезжает довольный, Захаров получает ровно то, что хотел услышать, а я запираю себя в этой версии снаружи и без ключа, потому что восьмой файл рано или поздно всплывёт, я это понимал не хуже Захарова, и тогда к нему добавится отдельный вопрос, почему я сказал «всё», когда всё было не всё.

— Это всё, что я передаю сегодня.

Олег не удивился и бровью не двинул, открыл папку обратно и дописал строчку, водя ручкой медленно, как пишут в сырую погоду, когда паста идёт с перебоями.

— Так и запишу. «Передаёт сегодня». Дословно с ваших слов.

— Дословно.

Он захлопнул папку, сел в «Шкоду», развернулся у ворот и ушёл на выезд тем же ровным ходом, каким приехал. Улица за ним закрылась той же тишиной, что была до него.

Я стоял у калитки с пустым карманом. Ни разу за полгода ничего из этого архива не уходило от меня без обратного хода. Флешка в сейфе у Ройтмана, копия в облаке, всё лежало там, куда я могу дотянуться. Сейчас четыре голоса ехали по Симферопольке в сторону Подольска, и куда они поедут дальше, решал не я. Дверь я открыл сам. Закрывать её было уже не мне.

Захаров позвонил в третьем часу. Я к тому времени успел покормить Леру бульоном, из которого она съела четыре ложки, и вывести Барона во двор, и сидел на террасе, когда телефон зазвонил. От дивана до террасы через открытую дверь доходил Лерин фон, и это был первый раз за три дня, когда я его видел не серым. Он ещё не был янтарным. Он был светлый, тонкий, как чай, который только залили и он не набрал крепости, и во рту у меня стояла просто вода.

— Получил, посмотрел, — сказал Захаров вместо приветствия.

— Быстро вы.

— Мне и не нужно было слушать всё подряд, мне нужно было открыть pdf. — Он помолчал ровно столько, чтобы я успел сообразить, что звонит он не про записи. — Геннадий, вы понимаете, что вы мне дали?

— Соглашение с подписями.

— Соглашение с номером, с датой и с полным наименованием, а это совсем другая вещь. До сегодняшнего дня про эту бумагу были только догадки, и там её называют «то соглашение», и написать про «то соглашение» я никуда не могу, потому что у меня в первый же день спросят, какое именно и от какого числа. Теперь у меня есть как она называется, и запрос, который у нас в черновиках был не один месяц, сегодня уходит адресату с точным предметом: оригинал и все приложения, включая упомянутые в тексте.

— Куда уходит?

— В организацию, которая держит оригинал, а дальше это уже не ваша часть. — Голос у него был такой же ровный, как всегда, будто он мне сводку по погоде читал. — Направляют те, кому положено, в рамках того, что и так ведётся. Ничего нового сегодня не заводится, если вы про это.

Я и правда думал про это, а следом подумал вещь похуже. Несколько месяцев у него бумага простояла в черновиках из-за одной строчки с названием, и всё это время строчка лежала у меня в облаке, в папке.

— Игорь Андреевич. Если по срокам можно…

— Нет.

— Я не договорил.

— Вы договорили. Вы хотели сказать «придержать». Я знаю эту интонацию, я её слышу по три раза в неделю. — Он подышал в трубку. — Документ передан для проверки. Он не будет лежать у меня в столе до того дня, когда вам станет удобно. Так это не работает, и вы, судя по тому, как вы разложили файлы, это знаете.

Я знал. У меня в прошлой жизни было своё правило, простое: то, что ушло юристам, обратно не возвращается, и тот, кто просит «пока придержать», просит на самом деле контроля над тем, что уже отдал. Я это правило сам придумал и сам же вешал на нос людям, которые ко мне с ним приходили. Сейчас я стоял на террасе и просил того же, и Захаров ткнул меня в него носом, как тычут щенка.

— Понял.

— Теперь второе. Что у вас есть еще и откуда исходники?

— Я вам уже говорил.

— И все же?

— Я с вами свяжусь.

— Мне же не нужно напоминать вам о пользе друг для друга? — И добавил, уже под конец: — Геннадий. Не тяните. Вы сейчас единственный, у кого это есть. Пока вы тянете, это ваша проблема. Как только это становится моей, разговор будет другой.

Он отключился. Я сидел на террасе и держал телефон, и в голове у меня лежал не запрос, не «организация, которая держит оригинал», а одно его слово. Откуда. У него был готовый ответ, я это слышал. Незаконно добытое, чужой архив, таксист с доступом, которого у таксиста быть не может. И ответ этот был почти правильный, вот что было хуже всего.

Я открыл ноутбук и полез не в облако, а в свои же заметки. У меня там лежало пояснение, копия того текстового файла, что ушёл с флешкой, и рядом, отдельно, весенний список: что ушло Захарову в марте. Два разговора и финансовая схема. Я перечитал обе бумажки одну за другой и посмотрел на них так, как в прошлой жизни смотрел на чужой отчёт, где цифры сходятся, а картины нет.

Картины не было вот в чём. Оригинал «СТРАХОВКИ» лежал у Ройтмана. Опечатанный конверт, моя подпись по шву, расписка. Ройтман его хранил как хранят конверт: не зная, что внутри, и не спрашивая. Ни тогда, ни сейчас он не знал, что я встречаюсь с Захаровым. Не знал, что весной ушли два файла. Не знал, что сегодня ушли четыре. Я вчера записал себе для него два пункта, «происхождение» и «пределы переданного», и записал так, будто он в этом уже участник, будто ему достаточно дослать пакет и он всё поймёт. А он не поймёт. Он получит от меня пакет и вопрос Захарова, и первое, что он спросит, будет не «откуда записи», а «сколько раз вы с ним встречались и почему я узнаю об этом последним».

Приписать человеку задним числом то, чего он не знал, у меня получалось всю прошлую жизнь. Юрист хранит, значит, юрист в курсе. Помощник отправлял, значит, помощник отвечает. Я так строил цепочки, и они держались, потому что все вокруг были на зарплате и молчали. Ройтман был на гонораре и молчать за меня не подписывался.

Я сидел и вспоминал Артура. Не сегодняшнего, а того, за месяц до Мальдив. Он тогда стал другим, и я это отметил, отметил и отложил, потому что дел было много. Звонил реже. На совещании дважды спросил, в какие даты я улетаю, будто забыл. Закрыл две папки, к которым у меня всегда был доступ, и Ланской объяснил это «юристы попросили». Я собрал резерв. Ту самую «СТРАХОВКУ», на случай, если партнёр решит выдавить меня из бизнеса. К этому я готовился. К тому, что партнёр решит выдавить меня из жизни, я не готовился, это был единственный сценарий, который мне в голову не пришёл, и он и сыграл. И теперь эти шестнадцать файлов, собранные на случай корпоративной войны, лежали у меня как единственное доказательство войны совсем другой, и объяснить, откуда они у таксиста Петрова, я не мог никому, кроме бабушки.