Ройтману я написал коротко. «Герман Аркадьевич, нужен разговор, не по телефону. Час, может два, без спешки. Когда сможете?» Ничего не объяснял. Через десять минут пришло: «Следующий четверг, одиннадцать. Приезжайте». Он не спросил, о чём. Он умеет не спрашивать до встречи, и я это в нём ценю больше, чем половину его юридических побед.

Телефон зазвонил, пока я ещё смотрел на его ответ. Бабушка.

— Максимушка. Ты как? Лера как?

— Лучше. Уже, ест понемногу.

— Ну и слава богу. Ты её липой поил?

— Малиной.

— Тоже хорошо. — Она подышала в трубку. — Я чего звоню. Ты когда приедешь-то? Мне тут одна соседка сказала, к ней какие-то с бумажками приходили насчёт межевания, и я думаю: а если ко мне опять кто с бумажками? Я же одна.

Вот оно и было. Обещание, которое я дал в машине из Тулы, самому себе, не вслух. Что больше никто не сядет с ней за стол, как села Марго, с чаем и помадой на чашке. Дал и с тех пор для него ничего не сделал. Боялся, что повторится, и на этом всё.

— Приеду на днях. Как Лере полегчает. И приеду не просто так, бабуль, мы с тобой сядем и решим, как сделать, чтобы к тебе с бумажками не ходили. Никого не пускать дальше калитки, все бумаги через юриста.

— В город не поеду.

— Я знаю. Ты дома. Я про калитку.

— Про калитку я согласна. Только ты не решай там за меня всё сразу. Расскажи, что придумал, я послушаю.

— Расскажу. Что привезти?

— Соды. Гречки. И Лере передай, чтобы лежала.

Соду и гречку я записал в те же заметки, где под четвергом стояло время встречи с Ройтманом.

Лера проснулась к пяти. Я услышал из кухни, как она попросила Барона подвинуться, и он подвинулся, судя по когтям по полу. Принёс воду, она выпила и села, подложив под спину подушку, и сидела выше, чем вчера, и за спинку дивана держалась уже не так, как держатся за перила на лестнице.

— Приезжал?

— Приезжал, забрал, всё уже в работе.

Она смотрела на меня без всякого интереса к подробностям, так смотрят на человека, у которого что-то болит, а он отвечает, что нормально, и лезть к нему с расспросами сейчас незачем. Потом протянула руку, я сел на край дивана, и она подержала мою ладонь в своей, горячей ещё, но уже не такой, как кружка с кипятком.

— Ты весь день с телефоном по двору ходил, я через окно слышала. Слов не разобрала, а голос разобрала.

— И какой был голос?

— Как в Домодедово, когда ты меня к дому разворачивал вместо аэропорта. Ты тогда со мной не спорил и уговаривать не начал, ты просто повернул руль и поехал. — Она откинулась на подушку и закрыла глаза. — Побудь вечером дома, ладно?

— Конечно я буду дома.

— Тогда принеси мне, пожалуйста, чего-нибудь, что не бульон. Хлеба с маслом хочу.

Я принёс хлеб с маслом. Она съела кусок целиком. Появился аппетит, значит идет на поправку.

Во второй половине дня Ланской получил письмо, которого не ждал.

Присылали из управляющей компании, той, что держала оригиналы соглашений за последние три года. Аккуратная сопроводиловка, два абзаца, и вложением копия запроса, который они получили утром. Клиент решил, что юристу, который сопровождал документ, следует знать о запросе по документу, и Ланской ещё успел подумать, что это самое разумное, что эта компания сделала за год.

Потом он прочитал вложение.

Запрос был на полторы страницы, сухой, с исходящим номером и подписью, и в нём просили представить оригинал соглашения о перераспределении долей вместе со всеми приложениями, включая упомянутые в тексте, но к экземпляру не приобщённые. Наименование Ланской перечитал трижды, и каждый раз оно оставалось верным до последней буквы, вместе с неуклюжим порядком слов, на котором он сам настоял год назад, чтобы бумагу не путали с соседней, и вместе с датой, которую ни в одном открытом источнике не достанешь, сколько ни ищи. Писал это человек, у которого документ лежал перед глазами, а не пересказ с чужих слов.

Откуда он у них, в запросе не говорилось, и это было в порядке вещей, там про источник не пишут никогда. Ланскому хватило и этого, потому что вопрос теперь стоял не в том, что у них просят, а в том, с чего они это списали.

Артур взял трубку на третьем гудке.

— Приезжай.

— Что случилось?

— Приезжай, я сказал.

Через сорок минут Ланской сидел в кабинете на Пресне, где под высоким потолком по-прежнему гуляло эхо от каждого отодвинутого стула, и держал распечатку на коленях, как держат повестку. Артур прочитал её стоя, у окна, потом подошёл к столу, положил лист и придавил ладонью, будто лист мог уползти.

— Это твоя бумага.

— Моя.

— Кто её видел? — Каспарян повысил голос.

— Их четыре штуки. Три оригинала и моя рабочая копия. Твой оригинал, экземпляр Бакланова и тот, что сдали на хранение. Больше нет ничего.

— Где мой, я знаю. Твоя копия где, я спрашиваю?

— В сейфе у меня в фирме. Оригинал мой рабочий туда же не кладу, у меня разные сейфы под разное.

— Хранение под пломбой?

— Под пломбой, при мне опечатывали. Там в опись вписали номер и дату, а текст никто не видел.

— Значит, Бакланов. — Артур убрал ладонь с листа, и лист остался лежать. — Я ему сегодня позвоню, и он мне скажет, что экземпляр у него в Дубае, и он не соврёт, потому что ему эта бумага нужнее, чем нам обоим. Он с неё получает свои восемь процентов при любом раскладе.

Он отошёл к окну и стоял спиной, и стоял долго. Ланской смотрел на его затылок и ждал, и понимал, что происходит у Артура в голове, потому что то же самое происходило у него самого всю дорогу от фирмы.

Держали эту страницу в руках трое. Артур, Бакланов и он.

— Артур, если ты думаешь, что я…

— Я пока ничего не думаю. Я считаю.

Когда он повернулся, лицо у него было уже другое, собранное.

— Не ты. Ты бы себя не сдал, тебе это невыгодно, ты под каждой страницей расписался. Но кто-то её держал, Лёня. Они пишут наименование так, будто списывают с первой страницы, а наизусть его не запомнишь. — Он сел, отодвинул стул вызвав очередное эхо. — И все четыре штуки, я тебе обещаю, окажутся на месте. Никто ничего не выносил. Кто-то снял копию.

Ланской молчал. Он к этому пришёл ещё в машине и надеялся, что Артур придёт позже.

— Сколько раз бумага была вне сейфа?

— Подписание. Потом сдача на хранение, я возил сам. Потом один раз доставал сверить приложения, это сентябрь. — Ланской считал по пальцам, и пальцы у него не дрожали, он это отметил с облегчением. — Три раза. Каждый раз в переговорной, каждый раз при мне.

— При тебе. А техника в переговорной чья?

— Общая. Стоит МФУ, стоит…

Он не договорил, потому что услышал сам.

— Общая, — повторил Артур. — Значит, логи общие. Поднимай, кто в те дни заказывал сканирование в этом контуре. Кто оставался в переговорной с папкой, когда ты выходил. Ты выходил?

— Выходил. Кофе, туалет, звонок. Как все.

— Как все. — Артур смотрел мимо него, в стену, где висела карта, и Ланской вдруг подумал, что за эти месяцы Артур постарел сильнее, чем за десять лет до этого. Под глазами лежало серое, и пальцы правой руки перебирали край стола, как перебирают чётки. — Ладно. Это твой контур, ты его и перетряхнёшь. Меня беспокоит другой.

— Вельский, — сказал Ланской. Не вопросом.

— Вельский. Позвони ему сам, сегодня. Пусть поднимет архив за полгода до ноября и за всё время после. Кто ходил, кто имел карту, кто работал с техникой. И пусть ничего не трогает. Ничего не уничтожать, Лёня, ни листа, ни файла, ни строчки в журнале. Если хоть что-то исчезнет, это будет хуже, чем если оно у них. У них бумага. А у нас будет бумага и дыра на месте, откуда её взяли.

Ланской записал. Строчек вышло шесть, и он перечитал их, потому что знал, что Артур сейчас спросит, всё ли записал.

— Артур. Если это из наших…

— Если это из наших, я узнаю. — Он помолчал. — Меня не это беспокоит. Мы с тобой считали, что сейф закрыт. И вот он не закрыт. Кто-то держал эту бумагу в руках, кому мы её не давали. Я хочу знать кто.