Миксер стоял у ворот ангара с восьми, и барабан у него крутился.

Я приехал в девять, один, Барон остался дома, Лера уехала на работу раньше меня. Воскресенье прошло тихо, я подтянул петли на калитке вольера и больше ничего не делал, и голова за два дня отпустила почти до нормы. Площадка на месте крайнего бокса была видна от шоссе: колышки, шнур, стопка досок, щиты опалубки по трём сторонам, а четвёртую сторону Крыловские добивали при мне. Двое держали щит, третий загонял распорки, Крылов стоял над ними и говорил, куда бить. Палыч тоже тут был.

Толян встретил меня у миксера.

— Ген, привет! Ты прикинь, он к восьми пришёл. Крылов заказывал к десяти, я сам слышал, как он диктовал. У них там диспетчер, у диспетчера окно, окно у него было на восемь, и вот он тут.

Водитель сидел в кабине с открытой дверью и курил на улицу. Лет пятьдесят, кепка, руки на руле, будто он ещё ехал. Я видел его целиком, с той минуты, как вышел из «Киа». Ржавчина, ровным слоем по всему полю, как на кузове, который простоял зиму под открытым небом, и во рту у меня стало железно, будто я прикусил щёку. Под ржавчиной лежал серый туман, мокрый асфальт, и туман был старше злости: он встал в четыре утра, и это был у него второй рейс, а злость появилась здесь, у наших ворот, вместе с недобитой стороной опалубки.

— Час стою, — сказал он мне, не выходя из кабины. — Мне за рейс платят. За то, что я тут кручу, не платит никто. Грузили меня в полвосьмого, бетон с добавкой, живёт два с половиной часа, сегодня жара, значит, два. Через полчаса он у меня схватится, и я его повезу обратно на завод, а завод выставит счёт вам, потому что я приехал по заявке, по времени, и приёмка не готова.

— По времени было десять.

— По моей путёвке восемь. — Он достал из-за козырька бумажку и показал мне через открытую дверь, не отдавая в руки. — Вот. Восемь ноль-ноль, «Диагност», Московское шоссе. Кто вам там что диктовал, это вы с диспетчером разбирайтесь. Я стою, бетон стоит, и оба мы стоим за ваш счёт.

Толян открыл рот, я тронул его за локоть. В прошлой жизни там тоже кто-то приезжал раньше, кто-то не был готов, и вопрос всегда сводился к одному: чей простой. Простой всегда чей-то. Так было всегда.

— Сколько по бумаге простой?

— Первый час включён. Дальше по тарифу, за каждый.

— Значит, первый час вы отстояли за так, а дальше мы вам должны, и спорить не будем. — Ржавчина у него не ушла, но перестала расти, и железо во рту стало тише. — Теперь так. Три стороны готовы, Палыч диагонали снял. Четвёртую добьют минут за двадцать, вы за это время как раз бетон не потеряете. Начнёте лить с дальнего угла, с готового, у вас лоток куда достанет?

Он посмотрел на площадку. Долго, прикидывая, потом выдал:

— До середины достану. Дальше тачками.

— Тачки у нас есть. Крылов, тачки есть?

— Две, — сказал Крылов, не оборачиваясь.

— Две тачки. Мужики будут возить. — Водитель бросил окурок и вышел из кабины, и тогда я увидел, что он выше меня на голову.

Он кивнул и пошёл к лотку. Серый туман остался, ржавчина сошла до тонкой полосы у края, и во рту у меня стало просто сухо. Толян стоял рядом и смотрел на меня.

— Ты ему заплатишь за то, что он приехал не вовремя?

— Я ему заплачу за то, что бетон окажется в опалубке. Второй вариант, когда бетон едет обратно на завод, стоит дороже, и разница в нашу пользу. Диспетчеру потом позвоним, ему и предъявим.

— А водой его нельзя разбавить, чтоб пожил? — спросил Толян у водителя.

— Можно, — сказал тот от лотка и даже не обернулся. — Ведро налью, он у вас потечёт как сметана и ляжет красиво. А марку потеряет, был триста, станет двести, и никакая лаборатория потом не скажет, что это я виноват, потому что лил я по вашей просьбе. Не буду я лить.

Про воду он говорил с удовольствием, потому что тут он был прав и знал это, и ржавчина у него на этих словах посветлела ещё на полтона.

Телефон зазвонил, когда лоток уже пошёл над дальним углом. Ройтман. Я отошёл к воротам ангара, чтобы не орать поверх барабана.

— Геннадий, доброе утро. Вы можете сейчас говорить или у вас стучат?

— У меня льют. Говорите.

— Тогда коротко, а подробно потом. На сайте личного офиса Викторова с утра висит сообщение. Небольшое, официальное, без подписи. Офис сообщает, что получил сообщение от владельца по прежнему служебному каналу и проводит проверку личности отправителя. Всё. Мне это никто не присылал, я это увидел сам. С пятницы у меня доверительница, у которой внук Викторов, и всё, что про него говорят вслух, я с пятницы читаю каждое утро, до газет. Сегодня прочитал вот это.

Барабан крутился у меня за спиной. Бетон шёл по лотку густо, с шорохом, как сходит мокрый песок из кузова, и Крыловские били по щиту.

— Вы молчите, — сказал Ройтман. — Это хорошо. Значит, вы уже понимаете, что я не поздравлять звоню. Я звоню вам потому, что к Зинаиде Павловне меня привели вы, и что теперь делать с этим сообщением, я буду решать вместе с вами. Сам я у себя в конторе до обеда надумаю такого, что к вечеру придётся отзывать, поэтому лучше вдвоём. Ссылку я вам сбросил. Прочитайте и перезвоните.

— Прочитаю.

— И ещё, Геннадий. — Он помолчал, и я слышал, как у него на том конце скрипнуло кресло. — Читайте стоя на месте, не за рулём. Я не знаю, но есть у меня подозрение, что вам эта новость не безралична.

Он отключился, а я ещё постоял у ворот и зачем-то смотрел, как водитель машет Крылову, чтобы тачку подгоняли ближе к лотку, и как Палыч идёт за лотком со своей рулеткой, словно и бетон теперь собрался промерить от шнура. Потом нашёл Толяна и сказал, что миксер теперь на нем, со счётом и диспетчером в придачу, а про себя сказал, что посижу в машине.

— Надолго?

— Не знаю, Толь.

Он глянул на телефон у меня в руке, и вопросов у него больше не нашлось.

Дверь «Киа» я закрыл, и площадка сразу отъехала куда-то за стекло, барабан ворочался там почти беззвучно, как на соседнем участке, где льют чужой фундамент.

Страница открылась быстрее, чем мне хотелось. Шапка личного офиса, а под ней шрифт с засечками, из-за которых я три года назад полдня ругался с дизайнером и в конце концов настоял на своём. Моим шрифтом там было набрано восемь строк:

«Личный офис Максима Викторова сообщает. В субботу по защищённому служебному каналу, использовавшемуся владельцем для внутренних сообщений, получено сообщение от лица владельца. Получение подтверждено регламентной процедурой канала. Проверка личности отправителя проводится в установленном порядке. До её завершения офис не даёт комментариев и просит воздержаться от запросов».

Выложили это сегодня утром, в понедельник, но в тексте стояла суббота, и на этом слове я застрял дольше, чем на всём остальном вместе.

В субботу я стоял в клубе с колоннами и держал пакет с надписью «мужское, 52», и человек в чужой ветровке мне его вернул. Вот что я делал в субботу, когда от моего лица получали сообщение.

Я открыл свои заметки. Они у меня лежат в облаке, в папке без названия, со сложным паролем и там есть список писем, который я вёл с весны аккуратно, как ведут журнал регламентных работ. Четыре получателя, у каждого дата отправки из Дели и дата, когда письмо дошло. Последнее ушло больше двух месяцев назад. Непальская бумага с волокнами, почерк, который я ставил себе несколько вечеров подряд, почта, штемпели. Всё это лежало в деле с пометкой «грубая фальшивка», и холдинг ждал экспертизу. Фотография почтового отделения в Катманду у меня тоже была, Шерп прислал её в день отправки, и я на неё сейчас посмотрел: жёлтая стена, окно с решёткой.

К сообщению из субботы всё это отношения не имело. Оно пришло по служебному каналу, куда бумагу не положишь.

Я хотел написать Ройтману сообщение. Потом прикинул, что чтобы я не написал, для человека на другом конце они не значат ничего. Для него я Геннадий Петров, клиент по Дроздову, человек, который привёл его к Зинаиде Павловне. Про письма он не знает.