Он позвонил сам, минуты через три.

— Прочитали?

— Прочитал. Герман Аркадьевич, там сказано «получено сообщение». Кто-нибудь видел человека?

— Нет.

— Запись есть? Голос, видео?

— В тексте про это ничего. Написано «служебный канал», а это, насколько я понимаю, текст.

— По такому не позвонишь.

— Вы об этом канале спрашиваете так, будто знаете его лучше меня, — сказал Ройтман и подождал. Я промолчал, он молчал тоже.

Я смотрел через стекло на площадку. Лоток уже убрали, водитель стоял на подножке и смотрел, как Крыловские катят тачку.

— Что вы будете делать?

— Сначала позвоню Зинаиде Павловне. Ей это надо услышать от меня и до обеда, потому что соседки читают быстрее юристов. Потом мы с ней решим, спрашивать ли у офиса, что именно они получили. Спрашивать имеет право она, через меня, как бабушка, а вы и я как частные лица можем только читать сайт. — Он помолчал. — Вы там сидите?

— Сижу.

— Хорошо. Посидите ещё.

Он отключился, а я продолжал сидеть.

Канал я знал. Я его строил, и строил долго, почти год, с двумя айтишниками и внешней юрфирмой. Устройство с закрытым ключом, размером с портсигар, в футляре, в сейфе в личном офисе. Резервная процедура восстановления, если ключ утрачен: часть у нас, часть у внешнего хранителя, по регламенту, с журналом. И архив контрольных формулировок, фразы, которые знал я и которые проверяющий мог сверить. Регламент проверки я правил сам, карандашом, вычёркивал лишнее, Вельский перепечатывал за мной страницу, пока она не стала помещаться на один лист. Голоса в этом канале не было, видео тоже. Я сделал так специально, потому что голос подделать можно, а ключ вместе с формулировкой, как я тогда считал, никому не по силам. Канал был устроен так, чтобы человек ему был не нужен. Достаточно ключа и правильных слов.

И вот сейчас ключ и слова сработали, а человек сидел в белой «Киа» на Московском шоссе и не имел к ним никакого отношения. Чем лучше я тогда строил, тем убедительнее это звучало сегодня. Если бы я построил кое-как, любой юрист сказал бы: ерунда, канал дырявый, кто угодно мог. Я построил хорошо, и сегодня та же фраза звучала как «канал надёжный, значит, отправитель — владелец».

Голова у меня начала давить над бровью, там, где она всегда начинает, и я это отметил, как отмечаю первую капельку масла под машиной.

Потом пришла мысль про бабушку, короткая. Бумага в папке. «Зинаиде Павловне по её обращению предоставлять материальную помощь из моих личных средств». Пока Максим считался пропавшим, эта бумага была бумагой пропавшего, и офису было проще про неё молчать. Пока Максим «на связи», распоряжение действует, и у офиса есть законный повод позвонить в Дубки: справиться, не нужно ли Зинаиде Павловне чего. Внизу бумаги два телефона. Помощник Артём и управляющий Борис Вельский. Ройтман велел по ним не звонить, и она не звонила.

Дальше я эту мысль не повёл. Ей было куда идти, а я пока не знал, хочу ли туда за ней.

В прошлой жизни я такие сообщения выпускал сам. «Личный офис сообщает». Вельский писал, я читал, подчёркивал, где длинно, и оно выходило на сайт, и на другом конце люди сидели и разбирали каждое слово, как я сейчас разбирал эти восемь строк. Я решал, что можно подтвердить и чего подтверждать нельзя, и слово «проверка ведётся» я ставил в текст своей рукой, когда хотел выиграть неделю. Регламент канала я правил для того, чтобы никто не мог сказать от моего имени того, чего я не говорил. Он это и делал, сегодня тоже, работал точно по бумаге, которую я вычитывал карандашом, и по этой бумаге получалось, что отправитель — я. Мне нечего было ему предъявить. У меня в телефоне лежало фото жёлтой стены в Катманду, которым я мог доказать, что писал старые письма, и ни одной строчки, которой я мог бы доказать, что не писал нового. Живой человек в системе, которую я сам придумал, оказался единственной деталью, которая ей не нужна, и понял я это на восьмой строке.

Толян постучал по крыше. Я поднял палец: минуту. Он кивнул и ушёл к миксеру.

Каспарян прочитал сообщение стоя, у окна, с планшета, который ему принесли вместе с кофе. Вельский стоял у стола с папкой в руках и ждал, пока он дочитает.

— Ты его видел?

— Я видел отметку получения. — Вельский открыл папку и положил на стол распечатку. — Журнал канала. Время, суббота, одиннадцать сорок две. Подпись ключа проверена процедурой, статус «принято». Текст сообщения здесь, ниже. Я его прочитал в субботу вечером, когда пришло уведомление хранителя.

— Хранитель видел текст?

— Хранитель видит статус. Текст видит офис.

Каспарян взял распечатку и прочитал, шевеля губами на второй строке. Потом положил лист на стол и разгладил ребром ладони, хотя лист был ровный.

— Ты запускал восстановление.

— По вашему поручению. Номер поручения стоит в заявке, копия у Ланского. Восстановление резервного доступа было в перечне работ по архиву. Канал восстановили в пятницу, в субботу по нему пришло сообщение.

— Кто мог?

— Процедура на этот вопрос не отвечает. Она отвечает, что ключ настоящий и что сообщение прошло первую ступень. Вторая ступень по регламенту занимает до тридцати дней.

Каспарян отошёл к окну. За стеклом стояла Москва, и по стеклу башни напротив ползло утреннее солнце. Он стоял спиной долго. Вельский ждал.

— Я его не писал, — сказал Каспарян стеклу. — Ты это знаешь.

— Знаю.

— Значит, писал кто-то ещё. Или он. — Он повернулся. — Я не буду сейчас думать, кто. Я считаю. Считай со мной.

Он подошёл к столу и взял распечатку в руку.

— Первое. В суде лежит наше заявление о признании его умершим. Пока офис пишет «получено сообщение от лица владельца», суд это заявление положит под сукно, и правильно сделает. Пусть лежит. Заявление отзывать не будем, заседание попросим отложить, основание вот, — он постучал пальцем по листу, — эта публикация. Второе. Совет в четверг собирался делить его полномочия. Делить полномочия человека, который на связи, никто не будет, я первый скажу, что это преждевременно. Всё, что решалось «в его отсутствие», приостанавливаем до конца проверки. Третье.

Он сел. Стул отъехал, и под потолком отозвалось эхо.

— Всё, что придёт по каналу дальше, любое слово, любая строчка, сначала ко мне. Раньше юристов и раньше Ланского. Проверку личности ведёт офис, это ваша процедура, я в неё не лезу. Но текст я вижу первым. Это возможно?

— Разумеется, — сказал Вельский.

— Тогда иди.

Вельский убрал распечатку в папку и вышел. Дверь за ним закрылась, и эхо от неё ходило под потолком ещё секунды две.

Из сервиса я уехал. Сидеть в «Киа» напротив миксера, в котором мой бетон уходил в мою опалубку, и думать про служебный канал стало невозможно, эти две вещи не помещались в одну машину. Я доехал до моста, свернул к воде и встал на песке, где по выходным моют машины. В понедельник там никого не было.

Мотор я заглушил, и стало слышно, как Ока трётся о сваи под мостом. Я смотрел на воду, пока не поймал себя на том, что перебираю фамилии. Перебирал я их так, как в переговорной перебирают, кому уходит транш: сначала тому, кто платит, потом тому, кто остаётся в бумагах.

Начал я с Артура. Живой Максим ему ни к чему, мёртвого он заказывал сам и заплатил за него дорого. Но Артур умеет считать, я сидел с ним за одним столом много лет и видел, как он считает, и если ему сегодня зачем-то понадобился Максим на связи, он его сделает и потом сам же удивится вслух. Зачем это ему, я не знал. Марго проверяла баллон. Про канал она знала, что он есть, ключа ей в руки не давали, восстановление без ключа делают двое, и ни одного из этих двоих она бы не уговорила. Дальше Ланской. Его фирма вела бумажную сторону, и если восстановление шло, оно шло у него под номером. Только Ланской всю жизнь делал, что сказано, и делал аккуратно, а тут кто-то сделал больше, чем сказано. Кирилл Савельев видел проект канала, когда канал был ещё на бумаге, и ушёл со скандалом, и контрольные фразы у него могли остаться в голове, хотя, после его ухода я их переделал. Оставались Вельский, у которого сейф, и хранитель, у которого вторая половина. Каждая фамилия доходила до одного места и там вставала, как встаёт на разборке прикипевший болт, когда подходящей головки нет, а пассатижами только сорвёшь грани. Дальше мне нужно было знать, кто в пятницу был в офисе, а я в пятницу подписывал Толяну счёт за доску на Московском шоссе.