Тронулся и ехал медленнее, чем позволяла дорога, и думал про Толяна. Я собирался заехать к нему спокойно, посмотреть подъёмник, выпить чаю в углу, который сам нарисовал мелом, и обсудить, куда он поставит шумку. Приеду я теперь с головой, в которой любой звук будет лишним, а на площадке у нас сейчас звуков хватает.

Их я услышал от поворота. У старых боксов стоял экскаватор, ковш уже снял крышу с крайнего, и по площадке ходил гул, от которого у меня в затылке отозвалось сразу, ещё до ворот. Пыль стояла над боксами столбом, и в пыли ходил Палыч в каске, которую я на нём видел впервые. Толян стоял с планшетом у ангара. Увидел «Киа», поднял руку и пошёл ко мне, на ходу вытаскивая что-то из кармана, и по походке я видел, что доклад у него длинный.

Я заглушил мотор и посидел несколько секунд, положив руки на руль.

Толян говорил уже минуту, а я всё ещё пытался понять, с чего он начал. Он стоял у открытой двери «Киа», держал планшет на сгибе локтя и водил по нему пальцем, и слова у него шли по делу, как всегда. До меня они доходили с задержкой, через стенку. Что-то про посты, что-то про Крылова. Со стороны боксов ударило железом о железо, я поморщился, и удар отозвался в затылке ещё раз, уже свой. Повернул голову. Ковш экскаватора зацепил край крыши на крайнем боксе и тянул его на себя, лист кровли шёл со скрежетом, гнулся и не хотел отрываться.

— Второй пакет от Германа Аркадьевича пришёл, — говорил Толян. — Всё, что по этому этапу нужно, у нас есть, Крылов может работать. Посты я расставил так, чтобы принимать. Подъёмник стоит, как ставили, дважды переносить не будем. Старые боксы освобождаем по той очереди, что писали.

Я кивал. Лист кровли наконец сдался, ковш понёс его в сторону, и там, куда он его положил, уже лежали два таких же. Пыль над ними поднялась и повисла.

— А подъёмник? — спросил я. — Его переносить не надо?

Толян замолчал. Посмотрел на меня, потом на планшет, потом опять на меня, и я по этому взгляду понял, что вопрос уже задавался и на него уже отвечали. Он не стал повторять. Опустил планшет и кивнул в сторону ангара.

— Ген. Пойдём отсюда. Тут не поговорить.

Мы пошли через двор. Из открытых ворот ангара тянуло свежей штукатуркой, и внутри было тише, звук от экскаватора приходил сюда уже обглоданным. Толян довёл меня до угла, до того, который я сам рисовал ему мелом под чайник. Чайника ещё не было, стоял верстак и два табурета, и на верстаке лежала распечатка плана двора с карандашными пометками. Он сел на один табурет и положил распечатку передо мной.

— Давай по одному. Вот боксы, вот ангар, вот проезд. — Он ткнул карандашом. — Проезд сейчас вот такой. Экскаватор стоит здесь, мусор складываем здесь, и между ними у нас остаётся коридор. Машина проходит. Две в разъезде уже нет.

Я смотрел на план. Он был понятный, Толян рисует понятно, и я увидел коридор и понял, о чём он. Голова при этом продолжала болеть в своём ритме и мешала не смотреть, а держать увиденное дольше пяти секунд. Я потёр висок.

— Слушай. Я сегодня плохо соображаю.

Толян посмотрел на меня без удивления. Он видел меня таким не раз.

— Вижу. Тогда так. Я говорю, ты киваешь, а завтра переспросишь, если что не отложилось. Нормально?

— Нормально.

— Ну вот. — Он вернулся к плану. — Проблема у нас одна, зато всё остальное упирается в неё. Раньше клиент заезжал и бросал машину вот тут, у ворот справа, а мы уже её забирали, когда пост освободится. Сейчас там мусор, и если он бросит там, он перекроет коридор, и всё, приехали. Значит, машины надо ставить за ангаром, у бывшей мойки. А оттуда на пост её надо перегонять, и перегонять через тот же коридор, и в нём она встречается с той, которую мы с поста выгоняем.

— И кто-то стоит и ждёт.

— И кто-то стоит и ждёт. Плюс Крылов возит материал, плюс мусорка два раза в день. — Он вздохнул. — У нас теперь двор как коммуналка. Всё есть, пройти негде.

Я хотел засмеяться и не стал, смех отдал бы в голову. Толян это понял по лицу и продолжил.

— Поэтому предложение такое. Пока идёт демонтаж, принимаем меньше. По записи, очередь у ворот нам сейчас нельзя. Оля напишет в соцсетях, что работаем по записи, вежливо, без слова «ремонт». Мишка на воротах. Он у нас теперь всё равно там, машину встречает, показывает, куда ставить, и Никиту с мойки на это же поставим, когда Мишка на посту. Клиенту говорим честное время. Раньше мы за час делали, сейчас за час не сделаем, потому что машину два раза перегонять. Обещать прежнее не буду. Люди потом не прощают.

— На сколько меньше?

— Процентов на тридцать, я прикинул. Две недели, пока боксы снесём и площадку расчистим. Потом обратно.

Он замолчал и ждал. Вот это был мой вопрос, единственный, на который он не мог ответить сам. Принимать меньше означало терять, и на это соглашается владелец, начальник производства такое решать не может. Я посмотрел на план ещё раз. Коридор был один, и другого взять было неоткуда.

— Согласен. По записи. Только чтобы Оля не писала «временные неудобства», от этой фразы у людей глаз дёргается.

— Я ей скажу.

Дверь ангара приоткрылась, и в проём заглянул Палыч. В каске он выглядел человеком с другой стройки, побольше нашей. Каску, судя по всему, выдал Крылов и выдал под роспись, потому что снять её Палыч не пытался даже здесь.

— Толя. Кабель на крайний бокс я отключил сам. Электрик у Крылова до обеда, а ковш ждать не будет. — Он посмотрел на меня. — Здравствуй, Гена. Ты бледный.

— Здравствуйте, Игорь Палыч. Голова болит.

— А. — Он кивнул, как кивают на диагноз, и ушёл обратно в пыль.

Толян сложил план вдвое.

— Ну вот и всё. Остальное — моё, справлюсь. Крылов строит, Гриша с Саней в своём углу, Дима на шиномонтаже, его стройка не задевает. Серёга на посту. Подъёмник стоит и работает, я на нём с утра уже «УАЗку» поднимал.

— Хорошо, — сказал я.

И это действительно было хорошо. Я сидел на табурете в углу, который придумал под чайник, и человек напротив только что разобрал за меня двор, распределил людей, посчитал проценты и оставил мне одно решение из пяти. На старте я бы в такой ситуации вцепился в план и перепроверил каждую стрелку, потому что иначе не умел. Сейчас у меня болела голова, и это оказалось полезно. Я просто кивнул и оставил ему двор.

Остаток дня я провёл рядом с этим двором, внутрь не лез. Толян выдал мне на подпись две бумаги, я их прочёл дважды, второй раз с пониманием, и подписал. Оля прислала текст объявления, я убрал из него одно слово и вернул. Съел треугольный бутерброд из магазина у заправки, запил чаем из термоса, который стоял у Толяна в машине, и сидел в «Киа» с закрытыми окнами, пока экскаватор не ушёл на обед. Голова отпускала медленно, по сантиметру.

В телефоне я открыл облако. Проверить только доступ, без прослушивания, на прослушивание меня сегодня не хватило бы. Папка открылась. Файлы стояли на месте, все, с теми датами, что я помнил, и рядом с ними лежал pdf с подписями. Я закрыл папку и убрал телефон. Между решением у пруда и работой, которую ещё предстояло сделать, появился хотя бы один сделанный шаг, и мне его на сегодня хватило.

К пяти я понял, что могу вести. Не так, как обычно, но могу. Толян проводил меня до ворот и сказал, чтобы я завтра не приезжал раньше десяти, он всё равно будет с Крыловым.

Дорога домой прошла быстро. У КПП Тимур поднял руку. Ворота я открыл с пульта, въехал, заглушил мотор, и Барон вышел из-за дома ещё до того, как я открыл дверь.

Он подошёл, ткнулся носом в ладонь, и всё, что я вёз в себе из Протвино погасло. Ржавчина, серое, железо во рту, всё, что не было моим. Осталась только голова, и она болела дальше, у неё была своя инерция, к интерфейсу не привязанная. Я постоял, положив руку ему на загривок, и он стоял, не двигаясь.

Из дома, через открытую террасную дверь, шёл звук. Нож по доске. Я пошёл на него.