— И как это читается?

— Двумя способами, и оба вам не понравятся. Первый: вы имеете отношение к тому, что с ним случилось, и теперь откупаетесь. Второй: вы на кого-то работаете, и вам велели держать старуху под рукой. Третий вариант человеку с делом в руках в голову не придёт, потому что третий — это что вы просто так.

— А вам?

— А я вас спрашивать не буду, — сказал Ройтман. — Я сегодня один раз спросил и получил пустое место. Два раза за утро я один и тот же вопрос не задаю, это уже не работа, а характер.

— Спросите про женщину.

— Хорошо. Кто женщина?

— Маргарита. Она была рядом с Викторовым на Мальдивах, когда он утонул.

— Откуда вы это знаете, я не спрашиваю. — Он записал имя. — Но при мне вы это сказали, и больше нигде так не говорите, пока у нас с вами пустая графа. Теперь по существу, и сначала сниму вам половину страхов. Пока Викторов не признан умершим, наследство не открыто. Никто не вправе прийти к ней с бумагами, что-то ей предлагать, разъяснять её права или пугать сроками. Это не «не должен». Это «не может», потому что предмета нет.

— А то, что суд идёт?

— Суд идёт, и её могут официально известить, и извещение надо принять и не выбрасывать. Страховая тоже вправе обращаться. Разница простая. Законное обращение приходит бумагой и через представителя. Незаконное приходит человеком и садится пить чай.

— Тогда представителем будете вы.

— Буду, если она захочет. И тут оговорюсь сразу, чтобы потом не было недоразумения. Нанимать меня будет она. Не вы.

— Плачу я.

— Платить можете вы, это вопрос техники, я вам выставлю, в этом можете не сомневаться. Но указания мне будет давать она. Если она завтра скажет, что никакого представителя ей не надо и она сама поговорит с кем придёт, я развернусь и уеду, и вы мне на это ничего не возразите.

— Она согласится.

— Вот вы у неё и спросите, — сказал он. — Оформим у нотариуса, не подписью на кухне. — Он протёр очки платком. — И здесь я обязан сказать вещь, которая вам не понравится. Как только я войду в дело её представителем, моя фамилия встанет в материалах рядом с её. Дело читают. Читают все, кто к нему причастен, а таких сейчас больше, чем «не так давно». И у любого, кто умеет читать, появится вопрос, почему адвокат бабушки Викторова — тот же самый адвокат, который ведёт дела индивидуального предпринимателя из Серпухова.

Я прикинул читателей. Иван знает и дорогу в Дубки, и меня. Артур знает то, что ему докладывает Иван. Те, кто и так знает про меня всё, узнают вдобавок, что у нас общий юрист, и в их картине от этого не сдвинется ни один гвоздь.

— Читают те, кто и так знает.

— Сегодня да, — сказал он.

— Значит, идём.

Он посмотрел на меня секунду дольше, чем требовал ответ, кивнул и записал что-то в папку. Больше я к этому не возвращался. Я тогда считал тех, кто уже стоит на поле, и не считал тех, кто на него выходит.

— И ещё одно, чтобы вы решали с открытыми глазами. Одна такая бумага у вас уже есть, договор с клиникой. Сегодня появится вторая, и вторая будет лежать в деле, которое читают. Родства между вами нет, а бумаг будет две.

— Она мне нужна живая. Не несвязанная со мной, а живая.

— Это я и хотел услышать, — сказал Ройтман. — Теперь вы это выбрали вслух, а в клинике выбрали на бегу.

Потом я начал перечислять, что хочу поставить у бабушки, и дошёл до камер по периметру и круглосуточного поста от «Щита». Ройтман поднял от стола два пальца.

— Геннадий. Один вопрос, и подумайте, прежде чем отвечать. Вы хотите, чтобы ей было спокойно, или чтобы вам не было страшно? Это две разные сметы.

У двери он обулся и взял папку.

— Герман Аркадьевич. Вы мне месяц назад обещали новость. Несрочную.

— Обещал. Она подождёт. — Он открыл дверь. — Сегодня у меня в голове каша, и места на две нет.

Было без десяти час. До трёх он успевал, и я поймал себя на том, что посчитал это за него.

Седан ушёл за ворота, створка поехала обратно, а я остался стоять на дорожке. Из вольера на меня смотрел Барон, всем видом показывая, что сидит он тут второй час ни за что.

Думал я про юристов. В прошлой жизни их у меня было человек двенадцать, если считать со швейцарцами, и каждый знал свой кусок. Корпоративный не знал про офшоры, офшорный не знал, зачем нужна сделка, а тот, кто вёл семейные вопросы, не знал, что семейных вопросов у меня по сути нет. Так было устроено мной, и я этим гордился, потому что человек, который знает всё, рано или поздно становится опасен. Схема работала, пока все двенадцать сидели на зарплате, а за спиной стояла служба безопасности. Сегодня передо мной сидел один юрист, единственный между мной и всем, что может со мной случиться, и я по привычке отрезал ему кусок. Привычка была сделана под человека с четырьмя миллиардами и охраной. Ни того ни другого у меня давно нет, а привычка осталась, как остаётся в кармане ключ от квартиры, из которой съехал.

И ещё одно я понял, открывая вольер. Про «откуда» он спросил один раз, потому что обязан. Дальше спрашивал «кто знает», «чем подтверждается», «где лежит», и все эти вопросы были про то, с чем он может работать. Любой из прежних двенадцати заполнил бы графу сам, правдоподобной ерундой, потому что клиент платит за спокойствие, а пустая графа спокойствия не даёт. Пустое место оказалось в описи единственной честной строчкой, и написал её не я.

Барон вылетел из вольера и пошёл проверять двор по кругу. Я постоял, пока в голове не стало тихо, и написал Захарову прямо с дорожки. «Подключил адвоката. По источнику отвечу с ним и через него». Ответ пришёл через минуту. «Ваше право. Не затягивайте». Я подумал, что он этого ждал и что ему так даже удобнее. С адвокатом он говорить умеет, это его ежедневная работа. Со мной он до сих пор разговаривал как с человеком, который может сорваться.

Бабушке я позвонил с террасы. Барон ушёл в дальний угол двора гонять кого-то в траве.

— Максимушка. Ты когда приедешь?

— В понедельник. Лере уже лучше, так что точно приеду. Я сегодня с юристом два часа сидел. По приезду обсудим. Теперь про понедельник слушай по порядку, потому что мастер приедет и спрашивать будет тебя. Забор поставим нормальный, без кнопок и без электричества. Обычный засов, только тяжёлый и на хорошем ходу, чтобы ты его одной рукой открывала. Над крыльцом повесим свет, который сам зажигается, когда подходят к дому.

— Свет согласна, — сказала она сразу. — Я ночью хожу, а там две ступеньки и темень, я в апреле мимо чуть не села. Только ты его так поставь, чтобы он от кота не зажигался. Маркиз гуляет до утра, и у меня во дворе будет всю ночь как на станции.

— Поставим выше, чтобы кота не видел. И звонок с камерой на калитку. Человек нажимает кнопку, а ты в доме на маленьком экране видишь, кто пришёл, и слышишь его, и он тебя. Открывать при этом не надо, и отвечать не надо, если не хочешь.

— Это как в сериале было, — сказала она задумчиво. — Там у них в прихожей экран висит, и они смотрят, кто звонит. А если я не пойму, как он работает? Ты уедешь, а я буду кнопки нажимать наугад.

— Тогда мастер сядет и будет показывать, пока не поймёшь, хоть до вечера. Я ему это отдельно скажу. Не поймёшь с первого раза, переделаем на то, что понятнее. Мы это не для мастера ставим.

Тут бы и закончить. Она уже начала про огурцы, и я перебил.

— Бабуль. И ещё забор.

— Чего забор?

— Нормальный. По всему периметру, глухой, метра под два.

Она замолчала так, как замолкают, когда услышали и не поверили.

— У меня забор есть.

— У тебя штакетник. Ему лет сорок, он местами лежит, и через него перешагивают не наклоняясь.

— И слава богу, что перешагивают. — Голос у неё изменился. — Максимушка, я за этим штакетником всю жизнь живу. Я на лавке сижу, у меня оттуда вся улица видна. Колька на тракторе поедет, я ему рукой, он мне посигналит. Валя пойдёт мимо, мы с ней через штакетник полчаса стоим разговариваем, и мне до калитки идти не надо, у меня нога к вечеру не та. А за твоим железом я что буду видеть? Железо и буду видеть.