Папка была старше поручения.

В четверг Лера собиралась в офис на целый день, и собиралась так, будто выходила туда впервые. В среду она ездила на полдня и вернулась к трём, серая, с пакетом документов, которые Маша полторы недели складывала ей в стопку, и легла на диван прямо в блузке. В четверг блузка была другая, и туфли стояли у двери с вечера.

— Ты куда такой? — спросила она.

Я стоял на кухне в пиджаке. Пиджак я купил вчера ради того, чтобы меня в нём не запомнили.

— В Ступино, к отцу. У него на заводе приёмка.

— А ты там кто?

— Помощник. Сижу с краю стола и записываю.

Она посмотрела на меня, потом на пиджак, потом опять на меня, и уголок рта у неё поехал вверх.

— Ты. С краю. — Она поставила чашку. — Я полгода смотрю, как ты сидишь с краю. У меня в офисе сидел с краю. У Алишера сидел с краю, при моей маме сидел с краю. И каждый раз к концу вечера почему-то выходило, что все смотрят на тебя.

— Сегодня не выйдет. Я пиджак специально подбирал.

— Ага, пиджак, — согласилась она. — Пиджак хороший, в нём тебя никто не заметит. Лицо только куда деть.

Кофе она допила стоя. Это была первая полная чашка без градусника рядом, и я поймал себя на том, что смотрю на неё так же, как всю прошлую неделю смотрел на градусник. Она поймала этот взгляд и подняла бровь.

— Ген. Я здорова.

— Я вижу.

— Вот и не смотри так. — Она взяла сумку. — Вечером расскажешь, как это, с краю?

— Если будет что рассказывать.

Она задержалась в дверях на секунду дольше, чем нужно, чтобы надеть туфли. Этот ответ она от меня уже слышала, не раз за полгода, и почти в том же порядке слов, и я увидел по её лицу, что она его узнала и отложила куда-то, где у неё лежат такие вещи. Спорить не стала. Помахала от двери и ушла к машине.

Барон проводил её и вернулся ко мне, и мы с ним постояли, пока ворота не закрылись. Я достал телефон и открыл вчерашнее сообщение от Жилина ещё раз, хотя видел его уже трижды. Фотография, снятая вечером, при низком солнце: бабушкин двор, вдоль улицы столбы, серые, ровные, через два с половиной метра, и тени от них лежат на траве, как зубья от расчёски. На крыльце в углу кадра бабушка, руки на животе. Подписи снова не было. Бабушка позвонила сама, в девять, и сказала, что столбы стоят, как зубы у молодого, и что ночь она спала спокойно. Про Витю она говорила так, что я понял: с забором она смирилась, а с Витей Жилиным подружилась.

В среду вечером я отправил Захарову ответ. Ройтман прислал его днём, четыре строчки, я их прочитал три раза, не нашёл ни одного лишнего слова и переслал со своего телефона, как он велел. Захаров ответил через час: «Принято». Одно слово, и я понимал, что за этим словом он будет ждать следующего, и что следующее ему теперь напишет не таксист, а адвокат таксиста, и что это его устраивает больше, чем меня.

До Ступина было полтора часа.

Переговорная у завода была казённая, из тех, где стол длиннее, чем нужно, а стулья тяжелее, чем нужно, и на стене висит план цеха, который никто не обновлял с прошлого директора. Нас было четверо. Отец во главе, я рядом с ним, с папкой и ручкой, представитель завода напротив, заместитель по производству по фамилии Костин, лет пятидесяти, с руками человека, который в цех ходит сам, и Андрей от «ВентИнвеста», в костюме получше моего, с ноутбуком и с улыбкой, которую он надел вместе с костюмом.

У Костина фон был серый, ровный, усталый, и во рту от него стояла остывшая столовская еда. Ему нужно было подписать и уйти обедать, и всё, что он думал про этот акт, умещалось в одно слово: скорее. У Андрея фон был гладкий, светлый, приятный на вид, как хорошо отполированный капот, и таким он был ровно до той минуты, когда он положил перед отцом акт и сказал, что дата стоит по графику.

По капоту прошла лимонная рябь. Мелкая, частая, и во рту у меня запахло жжёной резиной.

Отец взял акт и прочитал. Я смотрел на дату через его плечо. Дата стояла та, что была в первом графике, до дополнения, и по этой дате «РомТех» опоздал на девятнадцать дней. Один лист, одна цифра, и никакого обмана в ней не было, потому что в первом графике эта дата действительно стояла, и любой, кто не читал дополнения, подписал бы её не глядя. Подпиши отец здесь, и первый этап был бы принят с просрочкой, и просрочка легла бы в папку к Орлову как первый камень под то, что он собирался подстроить.

У отца поперёк фона легла ржаво-бурая полоса, плотная, как ремень генератора, перетянутый сверх нормы, и железо во рту у меня сменило резину. Я набрал воздуха. У меня в голове уже стояла фраза, я её сложил ещё в машине, на случай, если дата окажется той, и фраза была хорошая, из прошлой жизни, где я такие фразы говорил по три в день и каждая из них заканчивалась тем, что человек напротив забирал свою бумагу обратно.

Сказать я её не успел.

— Андрей, — сказал отец. — А где тут учтена встречная поставка?

Андрей улыбнулся шире.

— Дмитрий Андреевич, это график. По нему работаем.

— По графику опоры должны были прийти к нам восьмого. Пришли двадцать седьмого. — Отец не повышал голоса. Он открыл свою папку, обычную, картонную, и стал выкладывать из неё листы, один за другим, и каждый лист клал перед Андреем, а не перед собой. — Вот письмо от завода, что опоры задерживаются. Вот наше письмо, что мы это приняли к сведению и ждём. Вот накладная, дата поступления. Вот дополнение к договору, подписанное в июне, о встречных сроках. Пункт три. Срок подрядчика сдвигается на число дней задержки встречной поставки заказчика. Девятнадцать дней. Сегодня мы в сроке. С запасом в два дня.

Костин посмотрел на накладную и кивнул. Ему было всё равно, чья дата, ему нужна была подпись, и накладная была его же, заводская, с его же печатью.

— У оператора свой учёт, — сказал Андрей. — Я предлагаю не задерживать. Подписываем сейчас, а дату уточним отдельным протоколом, у нас это обычная практика.

— Учёт меняйте у себя в бухгалтерии, — сказал отец. — Под чужой просрочкой я не распишусь. Дату ставим по дополнению, и тогда я подписываю хоть сейчас.

Лимонная рябь у Андрея пошла гуще. Он посмотрел на меня. Я записывал. Я и правда записывал, слово в слово, потому что помощник Романова именно это и должен был делать, и это единственное, что я в этой комнате делал. Фраза, которую я приготовил в машине, так и осталась во мне, и я поймал себя на том, что мне её не жалко.

Я сидел с ручкой и понимал, что подсказывать отцу следующую реплику не нужно. Он выкладывал бумаги в том порядке, в каком я бы выкладывал сам, и говорил то, что я бы сказал, только короче и без той интонации, которую я в прошлой жизни считал обязательной. Тридцать лет он делал фильтры, и тридцать лет ему приходили такие акты, и он их читал, и не подписывал, и никто ему не помогал. Мне нужно было не перебивать, и это оказалось труднее, чем я думал.

Андрей встал.

— Я на минуту. Согласую.

Он вышел с телефоном в руке, и дверь за ним закрылась мягко, на доводчике.

Орлов слушал стоя, у окна своего кабинета в Подольске, и смотрел на двор, где под навесом мыли чёрный «Лексус». Андрей говорил быстро, как говорят люди, которым надо успеть до того, как их перебьют.

— Дополнение действующее. Подписано в июне, у них экземпляр с печатью завода. Костин на их стороне, ему всё равно, лишь бы подписать. Романов не уступает. Помощник молчит, записывает.

— Молчит, — повторил Орлов.

— Молчит.

Орлов помолчал сам. Внизу мойщик обошёл машину и стал протирать зеркало.

— Дополнение не трогать. Оно подписано, значит, оно есть. Переписывать подписанное я никогда не буду и тебе не дам. — Он говорил ровно, без нажима, как читают инструкцию. — Тогда качество. Всё, по списку. Комплектность, испытания, протоколы, каждый узел. Пусть проходят. Не пройдут — и не надо ничего переписывать.