У меня такой один. Я его как-то надевал. Она дорисовала, закрыла тетрадь, положила карандаш в карман джинсов, встала и посмотрела на коробки у стены.

— Завтра поедешь один, Ген. Я останусь.

Голос у неё был ровный. Решила она это где-то наверху, между «Кирилл, зима» и свитером, объяснять не стала, а я не спросил.

— Барона возьмешь с собой?

— Возьму, почему бы и нет.

— Детское купишь по дороге, я тебе список перепишу.

Утром Лера вышла к машине в халате, проверила, как сложены коробки и сунула мне в нагрудный карман бумажку. Список был вчерашний, и внизу её почерком добавилось: «Девочке не розовое. Мальчику на размер больше, на вырост». Потом она два раза хлопнула ладонью по крыше, так Палыч хлопает по крылу, когда машину можно выгонять из бокса, поцеловала меня и ушла в дом.

В детский на выезде я зашёл с бумажкой в руке и минуты три простоял у первой вешалки. В прошлой жизни я подписывал закупки, где нулей было больше, чем в этом магазине вешалок, и ни разу не держал в руках вещь на девочку семи лет. Продавщица посмотрела на бумажку, потом на Барона за стеклом машины и спросила: «Погорельцам?» Дальше выбирала она, а я кивал и платил. Колготки она взяла две пары, на всякий случай, а за «не розовое» похвалила меня отдельно, и я не стал говорить, что придумал это не я.

Через мост я ехал медленно. Барон сидел на своей половине и смотрел на Оку так внимательно, будто прикидывал, сколько там может быть уток.

Клуб стоял у дороги, на въезде в посёлок, одноэтажный, с четырьмя белёными колоннами, и у крыльца из «Газели» выгружали матрасы. Гарью тянуло и здесь, слабо, примерно так тянет из бокса, где накануне сожгли сцепление и не проветрили до утра. Сгоревшие дома были дальше, за поворотом. Туда я не поехал, мне было туда не нужно.

Внутри был зал со сценой, и на сцену свалили то, что привезли первым, а разбирать это было некому. Внизу стояли столы с листками «мужское», «женское», «детское», «посуда», вешалка на колёсиках, взятая, видимо, из гардероба, и две женщины с тетрадью записывали, кто что привёз.

— Вы с собакой? — спросила та, что с тетрадью.

— Он смирный. Вам по списку вчера звонили, спрашивали, что нужно на самом деле.

— А, это ваша жена звонила! Она одна у нас так спросила, все остальные «чем помочь». — Она сразу показала рукой на столы. — Вот сюда, сюда несите. И подписано? Люда, смотри, у них даже подписано.

Поправлять я не стал.

Носил я в шесть заходов. Барон ходил со мной к машине и обратно на каждый и в дверях клуба всякий раз останавливался, пропуская встречных, чего дома за ним не водилось. Куртку я нёс последней, на плечиках, отдельно от всего, и повесил на вешалку между чьей-то ветровкой и пуховиком. Лера бы её поправила, чтобы висела ровно. Я поправлять не стал.

Людей, которым всё это везли, в зале было немного, и смотрел я на них одними глазами. Барон стоял у ноги, красок не было, и я был этому рад, потому что чужое горе я бы сейчас видел в цвете, а разглядывать его не хотел. Женщина лет сорока с девочкой у стола, девочка держалась за её карман. Мужчина лет пятидесяти у стены, в ветровке с чужого плеча, короткой в рукавах. Лицо у него за два дня стало серым, и гарь тут была ни при чём. Он стоял и ни на что не смотрел.

Пакет «мужское, 52» я взял со стола, куда только что его поставил, и понёс прямо ему. Подошёл и протянул.

— Вот. Тут ваш размер должен быть. Пятьдесят второй, рубашки, свитер, всё чистое.

Он посмотрел на пакет. Внутрь толком не заглянул, отогнул край, увидел рубашку и отпустил.

— Не мой размер.

И отвернулся к окну. Грубости в этом не было, он отвернулся от пакета, как отворачиваются на остановке от автобуса с чужим номером.

Я стоял с пакетом. Барон посмотрел на меня снизу, потом на мужчину. Я отнёс пакет на стол с листком «мужское», и женщина с тетрадью его записала.

Мне было обидно, и я это признал сразу, врать себе на этот счёт было глупо. Обида стояла в горле плохо проглоченным куском: я вёз ему этот пакет за почти сотню километров, вчера на чердаке складывал туда рубашки, а он даже не заглянул внутрь. Пятьдесят второй у него был. Отказал он мне, пакет тут был ни при чём.

Следом пришло то, от чего я поморщился. Пакет я понёс мимо стола, прямо человеку в руки. Со стола он мог взять молча и остаться никому не должен, а из моих рук взять значило поднять глаза, кивнуть и что-нибудь сказать в ответ. Я принёс ему помощь и вместе с ней обязанность обрадоваться, причём обрадоваться мне, здесь и сейчас, при женщинах с тетрадью. У него два дня назад сгорел дом, обязанностей у него сегодня не было ни одной, и первую, которую ему принесли, он вернул. Правильно вернул.

В Дубках было то же самое, только там я этого не увидел. Забор, звонок, свет над крыльцом, я всё замерил, оплатил и решил за неё. А куда поставить лавку, чтобы с неё было видно улицу, у бабушки спросил Жилин. Я строил ей безопасность, про удобство подумал он.

Дальше я додумал до конца, времени у стены на это хватало. В прошлой жизни благодарность шла у меня в одной упаковке с помощью, и я их не различал. Благотворительный вечер, отель на Тверской, сумму объявляют со сцены, зал аплодирует, и человек в смокинге кивает залу, а человек этот я. Куда потом шли эти деньги, кому на них купили кровать или аппарат, я не знал и не спрашивал, потому что своё получал ещё у входа, аплодисментами и фамилией на экране. Спасибо приходило раньше денег, и я привык к этому до того, что перестал замечать. Сегодня мне вернули пакет, и я узнал, что помощь и спасибо разделяются, как счёт в ресторане, и что вторую половину человек тебе не должен, и мысль была неудобная, потому что я узнавал в ней себя за всю ту жизнь целиком.

У детского стола мать девочки перебирала мои покупки. Колготки, навязанные мне в магазине, она взяла обе пары. Я к ним не пошёл.

Мужчина отошёл от стены. Шёл он медленно, вдоль столов, у вешалки постоял и только потом снял с плечиков куртку Кирилла, подержал на весу и стал надевать.

Куртка села. Плечи пришлись на место, рукав дошёл до косточки на запястье, он поднял руки и опустил.

— Нормально сидит, — сказал он женщине с тетрадью, которая на него смотрела. Мне он этого не говорил. — В понедельник в администрацию идти, по бумагам на жильё.

Спасибо он не сказал ни мне, ни женщине с тетрадью. Застегнул молнию до половины, проверил карманы, как их проверяют в новой куртке, и остался в ней. Вчера Лера держала эту куртку на чердаке дольше, чем чайник, а сегодня её носил человек, который не знал про неё ничего, ни Суздаля, ни Юли, и лучшего с ней случиться не могло. Мне этого хватило, я даже удивился, насколько.

Уехал я в начале второго. Барон разлегся на освободившемся заднем сидении и уснул раньше моста.

Ещё в пятницу вечером, когда на этаже остался он один, Вельский получил подтверждение от внешнего хранителя.

Письмо было коротким и без единого лишнего слова, как и всё, что приходило с той стороны. Части, необходимые для процедуры восстановления резервного канала, согласованы. Служебный доступ подготовлен и будет открыт по регламенту. Подписи под письмом не было, стояла отметка учёта, и её было достаточно.

Он прочитал письмо дважды, потом открыл сейф, где с ноября лежало устройство в футляре, а рядом папка, из которой он с весны не вынул ни одного листа. Проверил, что всё на месте, закрыл сейф и вернулся к столу.

На экране он открыл журнал канала. Журнал был чистый. Последняя запись стояла от октября прошлого года, от проверки, которую Викторов проводил перед отъездом. Регламент этой проверки Викторов когда-то правил сам, карандашом, вычёркивая лишние слова, и Вельский тогда перепечатывал за ним страницу три раза. После октябрьской записи в журнале не появилось ни одной строчки.

Сообщения от имени Викторова в этот вечер ещё не было.

Вельский погасил настольную лампу. Остальные в офисе давно погасли сами.