— Не перепутаю.

— Хорошо.

Он отключился, и я сидел с телефоном на колене, за стеклом Крыловские стучали по опалубке, а я думал про две бумаги. В прошлой жизни у меня было много первых, целые шкафы, и всё это отозвалось само в один ноябрьский день, без моей подписи.

Толян постучал в стекло: Крылов спрашивал, на сколько заказывать миксер в понедельник, и без меня эту цифру согласовывать не хотел.

Вечером Лера приехала раньше меня и сидела на кухне с телефоном, и из телефона говорили про пожар.

Посёлок за Окой, под Серпуховом, сгорело четыре дома. Проводка в одном, сухая трава между участками, ветер, и огонь прошёл по траве от забора к забору. Пострадавших нет. Три семьи без жилья. Четвертый был недостроенныый Пункт помощи в сельском клубе, приём вещей в субботу с десяти, и номер телефона крупно внизу экрана.

Лера переписала номер на бумажку и набрала. Я ждал, что она спросит «чем помочь», как спрашивают все, и ей ответят «чем можете», как отвечают всем.

— Здравствуйте. Я по объявлению, про вещи. Скажите, пожалуйста, что нужно на самом деле. Не вообще, а по списку, если у вас есть список.

Список у них был. Она записывала на той же бумажке и повторяла вслух: мужское, пятьдесят два, пятьдесят четыре; детское на девочку семь лет и на мальчика три; постельное, полотенца, посуда, чайник, если есть лишний; всё чистое и целое, подписать, что внутри. Клуб, суббота, с десяти до двух.

— Всё подряд не везти, я поняла. У вас уже полкоридора платьев. — Она улыбнулась в трубку. — Спасибо. Завтра будем.

Положила телефон.

— А то навезут гору, и им её потом разбирать вместо того, чтобы жильё искать. — Она встала. — Пошли на чердак. Там коробки с Остоженки, я к ним с зимы не подходила.

Люк на чердак у нас в коридоре второго этажа, с выдвижной лестницей. Барон посмотрел, как я лезу в люк, и лёг внизу, у первой ступени, метрах в четырёх, и я был этому рад, потому что чердак, коробки, женщина, которая их открывает, и я там без интерфейса, с одними глазами, это иногда лучшее, что может случиться.

Лампочка там одна, под коньком, коробки стояли вдоль балок, и на каждой было подписано маркером её почерком. Зимой, после суда, она собрала на Остоженке всё, что осталось от общей жизни, и перевезла сюда, потому что выбросить тогда значило бы решать, а решать сил не было. «Посуда, кухня». «Книги». «Кирилл, зима». «Кирилл, рубашки». «Разное».

Мы сели на пол. Она открывала коробку, я держал пакет, и первым достался чайник. Она посмотрела на него и поставила отдельно, на «подумать». И пока она перебирала тарелки, я ей рассказал про калитку.

Рассказал с отчеством по слогам и с сыном Жилина. Лера сначала смеялась тихо, потом села на коробку с книгами и смеялась уже в полный голос, вытирая глаза тыльной стороной руки, потому что ладони были в пыли.

— Медленно скажите, — повторила она. — Господи. А он что?

— А он сказал по слогам. Ар-кадь-е-вич.

— А нотариус?

— Три пирожка. И один с собой.

Она отсмеялась, вытерла руки о джинсы и посмотрела на меня уже иначе.

— Ген. А зачем нотариус? Забор проверить, нотариуса не возят.

— Ройтман теперь её представитель. Она его наняла, по доверенности. Если к ней теперь кто-нибудь придёт с бумагами, любыми, из суда, от юристов, откуда угодно, бумаги пойдут к нему, а не к ней. И приходить будут к нему в контору, а не к ней на лавку. Она сама ничего не подписывает и никого дальше калитки не пускает. Для этого и нотариус, чтобы всё это было настоящее, с печатью, а не мои слова.

Про бумагу в папке я не сказал. Она не спросила, что у бабушки за бумаги, ей хватило слова «представитель», и я оставил как есть.

— Он у неё чай пил? — спросила Лера.

— Сорок минут.

Она помолчала, глядя на отставленный чайник.

— Значит, к ней больше никто не зайдёт, как та.

Сказала без нажима, как называют вещь, которую убрали на полку. Про «ту» она знала с тех пор, как бабушка лежала в Туле. Я кивнул.

Сидел с пакетом тарелок и понимал, что первый раз отдал ей кусок своих дел сам. Не потому, что она спросила и я не смог уйти, как вчера с датой на акте. Отдал потому, что было смешно, и потому, что бабушка теперь и её тоже. Кусок был маленький, представитель и чай, без папки и без того, что в папке, но вчера я отдавал по требованию, а сегодня по своей воле, и разницу между этими двумя вещами я знал по прошлой жизни, там я всегда стоял с другой стороны от неё.

К коробкам Кирилла она подошла последними.

Открыла «Кирилл, зима» так, как открывают капот на чужой машине, по делу, без интереса. Свитер, шарф, две шапки. Она вынимала, смотрела размер, откладывала в пакет «мужское», и руки у неё шли ровно. Потом «рубашки», сложенные как в химчистке, с картонкой внутри, она перекладывала их по одной, не разворачивая.

Куртка лежала под рубашками.

Тёмно-серая, демисезонная, почти новая, он её надевал, может, раза два, я это видел по манжетам, у ношеной куртки манжеты говорят первыми. Пятьдесят второй. Лера взяла её за плечи, подняла, и куртка развернулась во всю длину, до пола, и она на неё смотрела.

Дольше, чем на рубашки. Дольше, чем на чайник.

Я молчал. Не из тактичности, для тактичности у меня не хватило бы выдержки, я бы спросил. Молчал потому, что моё прошлое лежит в открытом доступе, целиком, и она на него смотрела и спросила о нём одно, и то не сразу. Куртка на чердаке была её прошлое, и торопить её с ним я не имел права даже взглядом, и я смотрел на коробку с книгами.

Барон внизу вздохнул. Я это услышал через люк и не видел ничего, кроме её рук на плечах куртки, и был этому рад. Что бы там ни было по цвету, оно было её.

— Он её купил в тот месяц, когда всё вылезло, — сказала она, не опуская куртки. — Себе, осеннюю, хотя у него их было три. Потом я узнала, что они с Юлей собирались на выходные в Суздаль. — Она помолчала. — Пятьдесят второй. Как раз в списке.

Сложила куртку пополам и положила в пакет сверху. Потом подумала, вынула обратно и повесила на гвоздь в стропиле, где до этого висел старый удлинитель.

— В пакете помнётся. Повезём на плечиках.

И всё. Она уже открывала «Разное», где лежало то, что сгребают в последнюю коробку, когда уезжают из квартиры и сил разбирать нет. Провода, рамка без фотографии, три карандаша, скотч. И под всем этим тетрадь. Толстая, на пружине, углы обтёрлись до серого.

Лера открыла её не с начала, а с середины, как открывают книгу, в которой знают место. Акварель, окно, на подоконнике чашка, и свет положен так, что видно, где утро. Она листала, и я смотрел через плечо и молчал, потому что просить показать было нельзя, а смотреть можно.

— Я это рисовала до замужества, — сказала она.

Она долистала до начала. Ранние страницы, ученические, и на одной из них стоял сейф. Обычный, железный, с ручкой-штурвалом на дверце, и на четырёх ножках, тонких, с коленками, как у цапли. Сейф стоял посреди пустого листа, и было понятно, что он куда-то идёт.

— Это Кирилл, — сказала она. — Я его так нарисовала после того, как он сказал, что акварель не профессия. Сейф. Ходит, разговаривает, ужинает. А внутри всё заперто, и код знает один он. Я тогда думала, что это смешно.

— Похож?

— Это я потом поняла, что похож. А сначала думала, что смешно.

Тетрадь она в пакет не положила. Отложила на ступеньку, чтобы забрать вниз, и мы пошли считать.

Коробок и пакетов вышло десять: посуда, постельное, полотенца, три пакета мужского, а детского в этом доме не было, и она записала «купить по дороге». Чайник в конце концов поехал тоже.

Я подавал коробки в люк, Лера принимала, Барон обнюхивал каждую. Когда я уже спустился, она сидела на нижней ступеньке с тетрадью на коленях и карандашом из «Разного». Рисовала на последней чистой странице, быстро.

— Что там?

— Ничего. Свитер.

Я подошёл. На листе был свитер, без человека внутри, серый, судя по штриховке, с воротом, который сползает набок, и с вытянутым правым локтем. Мягкий, это было видно даже в карандаше, по тому, как ложились складки, так ткань не ложится, если она новая. Она его нарисовала так, как рисуют вещь, которую знаешь на ощупь.