Дом в Подольске оказался девятиэтажкой с застеклёнными балконами, у подъезда стояла лавка, а на лавке никого. Я притормозил, и из подъезда вышли двое. Мужчина в тёмной ветровке с папкой под мышкой, коротко стриженный, с ранней сединой на висках, и женщина с большой сумкой на плече, в светлой кофте, с волосами, собранными в хвост. Лет по сорок обоим, может, чуть меньше. Он на ходу сверил номер на моей машине с экраном телефона, кивнул сам себе и убрал телефон в карман. Открыл заднюю дверь, пропустил её, обошёл машину и сел с другой стороны. Оба сзади, я посмотрел в зеркало.

— Здравствуйте. Протвино, до Лесного бульвара, правильно?

— Правильно, — сказал он. — По Симферопольке поедете?

— По ней. Там сейчас свободно.

Женщина возилась с ремнём. Лямка ушла под сумку, и она вытягивала её, придерживая сумку локтем. Муж повернулся и посмотрел.

— Тебе удобно? Дай сумку на пол поставлю.

— Нормально, спасибо. Всё, вытащила.

Ремень щёлкнул, и я тронулся.

— Температура нормальная? Не дует?

— Нормально, нам нормально, — сказал он и тут же повернулся к ней. — Оксан, тебе не холодно?

— Мне нормально.

Я включил поворотник и вырулил на выезд из двора. Люди как люди. Ремень, сумка, температура. Он спросил, она ответила. Я эту заботу отметил, потому что в такси её видишь реже, чем хотелось бы, и отметил без выводов.

— Вам далеко потом обратно? — спросил он, когда мы выехали на трассу. — А то Протвино, я понимаю, не самое проходное место.

— Мне в Серпухов. У меня там сервис, так что почти по дороге.

— О. — Он кивнул. — Повезло вам.

Дальше они заговорили между собой, и я слушал их вполуха, как слушаешь любой разговор сзади, пока он не начинает касаться тебя.

— Я вот что посчитал, — сказал он. — Смотри. Кухню мы закрываем в ноябре, последний платёж. Дальше у нас развилка. Либо на взнос за машину откладываем, либо мамин санузел закрываем сначала.

— Санузел, ты же обещал.

— Обещал. Значит, санузел до весны, а машину со следующего лета. Ну, к осени взнос соберём. — Он что-то листал в телефоне, я видел в зеркале свет на его лице. — Потом старшему на репетиторов, это через два года пойдёт. Потом младшей.

— Страховка ещё в октябре, — сказала она. — Ты её не вписал.

— Точно. Страховка. — Он повозил пальцем по экрану, что-то удалил, что-то вписал заново. — Ладно, тогда санузел с декабря. Ну, чуть сдвинулось, ничего страшного.

Она знала этот список наизусть, я это понял по одной поправке. Она даже не заглянула к нему в телефон, она сразу назвала строчку, которой там нет. У него всё лежало в приложении, у неё то же самое лежало в голове, и по всему выходило, что её версия полнее. Мы шли по Симферопольке, в это время дня на ней свободно, впереди в правом ряду держалась фура с надписью «Магнит», и я её не обгонял. Сзади считали деньги, мне торопиться было некуда.

— Слушай, а Димыч за смену сколько сейчас даёт? — спросила она.

— Как в прошлый раз. Он на крыше сейчас, в Климовске, ему люди нужны, там объём большой. — Он пошевелил губами, прикидывая. — Если две субботы у него взять, санузел наполовину закрыт.

— Мама спрашивала, когда.

— Скажу, что до Нового года. Успеем, если не расслабляться.

Она кивнула, я это поймал краем зеркала, и кивнула так, как кивают, когда ответ известен заранее. Он вернулся к телефону и снова что-то там подвинул. Слушать их было легко. Голоса ровные, никто никого не перебивает, цифры сходятся, и я поймал себя на том, что за полгода в этой машине видел десятка два пар, которым такой разговор был бы не по силам. У тех в салоне через пять минут кто-нибудь смотрел в окно с обидой. Здесь смотрели в телефон и в план, и план был толковый, я бы такой принял на любом совете директоров без единой правки. На этом я его для себя закрыл, у меня своих цифр хватало.

— Я к тому, — сказал он, — что сейчас чуть плотнее поработаем, зато потом уже можно будет спокойно выбирать.

— Да, конечно.

Согласилась она сразу. Я в первую секунду отметил, что споров сзади не будет, и это меня устроило, спор в салоне на семьдесят километров никому не подарок. А во вторую секунду интерфейс дал мне то, чего я не заказывал.

У него поперёк всего фона лежала полоса. Ржаво-бурая, плотная, будто ремень, затянутый на одну дырку туже, чем надо, и во рту у меня от неё появилось железо. Обычное, как когда прикусишь щёку. Раздражения в нём не было, ржавчина шла от напряжения, от того, что человек тянет и тянет и привык тянуть. У неё фон был серый. Без просветов, и к серому добавилось ощущение на коже, между лопатками, как будто мокрая футболка прилипла к спине после дождя и не отлипает. Идти в такой можно, приятного в этом мало.

Цвет говорит, что с человеком, и молчит про то, почему. Я это правило вывел на первой сотне пассажиров и с тех пор его не нарушал. Я перестал слушать вполуха, и всё.

— Слав, — сказала она через пару километров. — А суббота остаётся?

Он не сразу ответил. Оторвался от телефона, посмотрел в окно, потом на неё.

— Оксан. Мне Димыч в эту субботу смену предложил взять. Там за день как за два. Давай перенесём? Я же не ради самой смены, это сразу мамин санузел на треть закрывает. Мы же с тобой говорили.

— Ладно. Тогда в другой раз.

Она убрала телефон в сумку. Без обиды в голосе, без вздоха, просто сказала и убрала, и отвернулась к окну, к полям, и смотрела на них так, будто там что-то было. И вот это меня зацепило. Недовольный человек хотя бы объясняет, чего лишился, хоть одним словом, хоть «жалко». А тут разговор закончился до того, как начался. Она даже не попробовала поторговаться.

Я смотрел на дорогу и видел ворота. Сегодняшние. Лера села в машину, ворота поехали, и я стоял на кухне с её пустой кружкой и ждал, обернётся она или нет. Она обернулась и подняла руку, и я поднял свою, с кружкой, и потом ещё стоял, когда ворота уже закрылись. У меня жизнь сложена из таких минут, и я это знаю, как знаешь цену вещи, которую покупал сам.

А следом пришло узнавание, и оно было неприятным. Я так умел. В прошлой жизни любой перенос у меня был обоснован лучше, чем у него, потому что цифры у меня были длиннее. Куршевель мы переносили из-за сделки. Бабушку из-за завода. Бабушке я тогда позвонил и сказал, что приеду в следующем месяце, и она ответила, что ничего, Максимушка, огород подождёт, а я записал себе в календарь и потом эту запись перенёс ещё дважды. У меня не было права усмехаться над человеком, который считает взнос за машину, потому что моё «потом» стоило столько же, а закончилось на глубине двадцати трёх метров.

— Ты пойми, — сказал он ей, — если сейчас смену не взять, то мы санузел только в феврале потянем, а маме к Новому году хотелось.

— Слав, я поняла. С первого раза.

Ссоры не было. Он замолчал, но по ржавой полосе прошла рябь, и я понял, что ему самому её согласие мешает больше, чем мешал бы спор. Спор он умел считать. С согласием считать было нечего.

Над бровью у меня появилось давление. Знакомое, из тех, что к концу поездки становится головой целиком. Я перестал искать их лица в зеркале и вёл машину. Фон всё равно оставался внутри салона, ему деваться было некуда.

Заговорил он со мной сам, минут через десять. Я к этому не подводил, просто у людей, когда между ними повисает что-то, есть привычка обращаться к третьему.

— Слушайте, а вы как думаете. Вы же в машинах понимаете, раз сервис. У нас «Фокус» двенадцатого года. Ещё поездить или уже копить на замену?

— Посмотреть бы его сначала. По одному возрасту тут ничего не решишь.

— Ну да. — Он подумал. — Она нас в принципе устраивает. Не течёт, не стучит, кондиционер даже работает. Просто мы её в план поставили. Дети растут, багажник маленький, и вообще.

— Если устраивает, значит, время есть.

— Время есть, — согласился он и посмотрел в телефон, где было всё остальное.

Он это сказал без жалобы, как констатируют. И оттуда разговор сам пошёл обратно, к тому, сколько ещё впереди. Я спросил, потому что уже не мог не спросить: