— А в субботу вы что хотели?

Она ответила первой, он ещё думал.

— Да ничего такого. Погулять. В Москву съездить, посидеть где-нибудь. Детей его мама бы взяла, мы с ней договорились. Просто побыть вдвоём, у нас с зимы не выходило.

По тому, что они уже перечислили, на это хватало. Не хватало субботы, а суббота у него уже была расписана под Димыча.

— Оксан, ну мы же договорились, что перенесём, — сказал он. — Тут же смена. Сейчас возьму, потом легче будет.

Я его понимал до последнего слова. Способность занять любую свободную дату у меня была развита не хуже, чем у него, и называл я её ответственностью. Спросил я его, глядя в лобовое стекло:

— Вы всё планируете. С деньгами, я так понял, справляетесь. А жить-то когда собираетесь?

Пауза была короткая. Потом он подался вперёд, между сиденьями, и заговорил так, как говорят люди, которых упрекнули в том, чем они гордятся.

— Извините, а вы это к чему? У нас двое детей. У нас ипотека, кухня, у Оксаны мать больная и мой отец с давлением. Я работаю на двух местах, чтобы у них было всё нормально. Чтобы старший в институт пошёл, а не в колледж, потому что денег нет. Чтобы младшая в бассейн ходила, а неё способности, тренер так говорит. Это и есть жизнь, вы не находите? Я не в казино эти деньги ношу. Я их домой ношу, все до копейки.

Всё это было правдой. Я подождал, пока он договорит, и не стал спорить ни с одним словом, потому что спорить было не с чем. Он откинулся обратно на спинку, и она положила руку ему на колено, я увидел это в зеркале, и он эту руку накрыл своей.

— Я не про это. Я про вашу субботу спрашиваю. Когда у вас будет день, на который уже ничего обязательного не поставят?

И замолчал, потому что дальше было его.

— Да как когда, — сказал он, слегка задумавшись. — Кухню закроем, и уже свободнее. В ноябре.

Сказал он это уверенно. Потом сам себя поправил, и поправил медленно, потому что считал вслух и слышал, что выходит.

— Ну, в октябре страховка. В декабре санузел, это до весны. Потом машина, взнос. Год. Полтора, если Димыч смены давать перестанет. Потом старшему репетиторы, это два года минимум, а там институт, если платно. Потом младшая. Это ещё… — Он остановился. — Это ещё лет шесть. Потом… Ну, тогда уже да. Тогда.

— Слав, — сказала она тихо. — Ты санузел до машины поставил. Значит, взнос позже.

— Да. Позже.

Он снова взял телефон и посмотрел в экран, хотя считать там уже было нечего. Я это видел в зеркале и видел, что он тоже понял. Он произнёс цифру сам, ему её никто не подсказывал, и она у него получилась в районе пятнадцати лет. Он её не назвал вслух, но она стояла между ними на заднем сиденье, как третий пассажир, и место ей никто не уступал.

Пальцы у меня на руле были сжаты так, что ныли. Я их ослабил и не помнил, когда сжал. Пятнадцать лет, и у меня в сорок два тоже было ощущение, что впереди много. Я его помнил хорошо, это ощущение, что время лежит на складе и его хватит на всё, и что на Мальдивы я лечу отдохнуть, а работать начну с понедельника. Одного этого воспоминания мне было достаточно, дальше я себя не пустил, там у меня был баллон и три вдоха.

— А ведь он прав, — сказала она.

Сказала она это почти шёпотом, повернувшись к нему.

— Я правда не против ждать. Я просто не знаю, сколько.

Он повернулся к ней всем корпусом. Хотел объяснить, я это видел по тому, как он набрал воздуха, ради кого он всё это делает.

— Оксан, я же это всё ради…

И услышал себя, и не договорил. У человека, который слышит собственную фразу со стороны, лицо меняется одинаково, что в переговорной, что на заднем сиденье «Киа».

— Я знаю, — сказала она. — Я это ценю. Правда, Слав, я это очень ценю. Я просто хочу понимать, что мы уже живём. Что жизнь идёт, пока мы копим, а мы в ней есть. Мы в мае собирались в парк, помнишь, и не пошли, потому что ты Димычу что-то там помогал. В субботу опять. Я не спорю, я вижу, что ты пашешь. Я просто хочу хоть раз выйти с тобой куда-то и вернуться, когда захотим.

Я хотел спросить ещё, вопрос уже лежал на языке, и я его проглотил. Они говорили друг с другом. Мне там места не было, и это было правильно, я знал это из десятков таких поездок и всё равно каждый раз глотал с усилием.

Над бровью давило уже обеими сторонами. Серое у неё сдвинулось, не посветлело, просто перестало быть таким сплошным, по нему пошло движение, как по воде, когда в неё что-то упало далеко. У него ржавая полоса стала неровной, с тревожными зазубринами, и железо во рту у меня усилилось. Что из этого выйдет, я не знал. По цветам такое не читается.

Дальше мы ехали молча, и в их молчание я не лез. Впереди была развязка на Серпухов, навигатор перестраивал маршрут, я следил за съездом. Прошло километров десять, может, больше. Фура ушла на Серпухов, я ушёл за ней, потом обогнал, потому что она шла шестьдесят.

— А если я всё-таки субботу освобожу? — сказал он. — Просто погуляем. Ты куда хотела?

— А Димыч?

Первое, что она спросила. Она уже искала, обо что это разобьётся, и помогала ему найти причину раньше, чем он найдёт её сам.

— Скажу, что не могу. Сдвину на другую. Он не обидится, у него есть кого позвать.

— А мамин санузел?

— Ну месяц. — Он выдохнул. — Позвоню ей, объясню. Ей не понравится.

— Не понравится.

— Ну, переживёт. Мы же не отменяем.

Она подумала. Я видел в зеркале, как она смотрит в окно, на поля, и как медленно она отвечает, потому что на этот раз выбирала сама, и выбор давался ей труднее согласия.

— В центр. Посидеть где-нибудь. Поесть не дома и не смотреть на часы. Чтобы никуда не бежать обратно, ни к детям, ни к маме, ни к кому. Просто чтобы был день.

— Во сколько?

— Часов в одиннадцать. Детей твоей маме с утра отвезём.

— Тогда я Димычу сегодня позвоню. Не завтра.

Это был первый раз за всю дорогу, когда они обсуждали ближайшее. Ближе субботы у них ничего не было, и они говорили про неё, про время и про то, кому отвезти детей. Я это слышал и не стал никак называть.

В сером у неё появилась полоса. Светло-голубая, узкая, и во рту у меня на секунду вместо железа была прохладная вода, как из-под крана в деревне. Потом железо вернулось, потому что у него ничего не ушло, ржавая полоса лежала на месте. Обязанности остались при нём, вместе с Димычем и санузлом, и голубого у него я не видел. Договорённость они ещё ничем не проверили. Я знал только то, что услышал.

Лесной бульвар оказался пятиэтажками в соснах. Навигатор довёл до подъезда, я остановился. Они делали то, что все делают на выходе. Она проверила сиденье, не осталось ли чего, он сунул папку под мышку, оглянулся на подлокотник и на пол.

— Вам как удобнее, через приложение? — спросил он. — Или наличными могу.

— Как вам удобнее.

Он провёл пальцем по экрану, у меня пискнуло уведомление, и сумма стояла больше, чем показывал счётчик.

— Спасибо. Хорошо доехали.

— Счастливо.

Он вышел первым, обошёл машину и открыл ей дверь, подал сумку, когда она выбралась. Я слышал их до того, как дверь закрылась.

— Димычу сегодня позвони, а то забудешь, а потом…

Дверь хлопнула, и остальное отрезало. Они пошли к подъезду, он впереди, она за ним, и у двери он придержал дверь и пропустил её, и на ходу вытащил из кармана телефон. Кому он звонил и звонил ли вообще, я не узнаю, и это, в общем, правильно.

Я выключил приём заказов. Сидеть в салоне было нельзя, в нём осталось всё, что они привезли из Подольска, и оно не выветривалось само, я это знал. Опустил стёкла с обеих сторон, достал из подстаканника бутылку и пил тёплую воду, глядя на сосны. Голова была набита, и всё, что в ней лежало, давило на глаза изнутри. Экран телефона я заблокировал, он резал глаза. Постоял так минут пять, потом ещё, пока не почувствовал, что могу вести без того, чтобы каждый поворот отдавался в висок. Между сосен прошла женщина с коляской, посмотрела на машину с открытыми окнами и на мужика, который пьёт воду и смотрит в никуда, и пошла дальше. Читать её я не стал, на сегодня лавочка была закрыта.