И тут до меня дошло, что я её вижу.

Барона в доме не было. Бабушка с рассветом выпустила его на огород за сторожа, и Интерфейс включился сам, я его даже не звал. Сначала пришёл вкус. Мокрое железо на языке, как в детстве, когда на спор лизнёшь квадратную батарейку, и память эта была Генина, у Макса в детстве батареек во рту не водилось. Страх, ночной, застоявшийся, он ехал с ней в чужой машине и где-то ещё держался, на самом дне, как держится запах бензина в гараже, сколько ни проветривай. Поверх него серая рябь, её я знаю по больным Лериным дням, только температура тут была ни при чём, она всю ночь не спала. А под всем этим сидел янтарь. Её, плотный, с золотой искрой по краю. Вчера на кухне я его не видел я просто сидел напротив вслепую.

И пока я держал её, железо во рту стало уходить. Сквозь серое снизу поднялось светлое салатовое, будто антифриз в бачке у прогретого мотора, и на языке сделалось свежо, как от воды из колонки. Отчего её отпустило, Интерфейс не сообщает, причину я назначил себе сам: я тут, мы вместе и лежим в обнимку.

Открылись сени, скрипнула половица, и в двери вошла бабушка в васильковом платке.

— Ну вот хорошо, — сказала она, увидев, что мы лежим обнявшись. — А ты переживала. Вставайте, завтракать будете, а то мы с тобой уже кушали, а Гена ещё нет.

Блины она пекла в сенях, на электрической плитке, чтобы не гонять печь и не шуметь. Сама к ним не садилась, и Лера не садилась тоже, налила себе только молока и сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как я ем.

Молоко стояло в литровой банке, ещё тёплое.

— Маниных, — сказала бабушка. — Мы с Лерой в пять к ним сходили, как раз Зорьку подоили. Лера корову гладить полезла, а Зорька к чужим строгая, но Леру не боднула.

Мы с Лерой в пять. Я посмотрел на Леру, Лера посмотрела в молоко.

— Ты когда приехала?

— Ночью, — сказала она. — Я не спала. Совсем. Ходила по дому. Там без Барона в прихожей никто не вздыхает, и дом от этого другой. Хотела на своей приехать, села, ключ вставила, посидела и поняла, что засну на трассе где-нибудь по середине. В час вызвала такси. Таксист всю дорогу рассказывал про сына, сын сдал физику на ЕГЭ на девяносто, и он мне про этого сына рассказал с первого класса. За Тулой замолчал, и стало хуже. А потом забор. Темно, фонаря нет, я иду вдоль этих пластин с телефоном, всё одинаковое, и калитки не видно. Нашла звонок. Из динамика: «Кто?» Я говорю: Лера. А оттуда: «Какая Лера?»

Бабушка засмеялась, и Маркиз на третьем стуле открыл один глаз.

— Ну а как, — сказала бабушка. — Три часа ночи, мало ли кто, в этом экране не видно, темнота одна. А ты сказала «Генина», я тебя по голосу и узнала.

Три часа ночи. Я спал за стенкой, в горнице, и не слышал ни звонка, ни замка, ни как они ходили за молоком.

— А чего не разбудили?

— А зачем? — Бабушка перевернула блин. — Ты спал, как маленький, на спине, руки раскинул. Лера с порога поглядела и говорит: пусть спит. Мы чайник поставили.

Чайник они, судя по всему, ставили не один раз. У печки сохли вверх дном две чашки, розетка из-под варенья стояла пустая.

— И о чем был чай? — спросил я.

— Это наше, — ответила бабушка.

Лера поймала мой взгляд.

— Мы про тебя, Ген. Немножко. И про деда.

— Про деда больше, — сказала бабушка.

О чём они три часа говорили на этой кухне, пока я спал за стенкой, мне не сказала ни одна, ни другая, и я понял, что не скажут. Лера пила молоко маленькими глотками и смотрела на меня поверх кружки. Салатовое при ней держалось, серое под ним никуда не делось, но железа во рту больше не было.

Бабушка сидела довольная, потому что в доме сидели двое и ели. Тёплое золото с оранжевым, как свет над крыльцом, а во рту у меня была карамель с дымком, и сковородка тут была ни при чём: ей нравилось, что мне нравится. И под этим золотом, на самом дне, ещё сидели три или четыре редкие синие иглы с горькой лекарственной ноткой, и уходили они у меня на глазах, как воздух из тормозной системы: штуцер открыли, педаль качнули, и пошло. Ночь она просидела с Лерой на кухне, и что там ей рассказали, я мог только гадать, а иглы теперь выходили последние.

— Бери-бери, — сказала бабушка, когда я потянулся за следующим блином. — И ты, Лера, кушай, ночью ты у меня только клевала, а ты болела, я знаю.

— Я выздоровела.

— Выздоровела, а щёки ещё не вернулись. Ешь.

Про Толяна я вспомнил на седьмом блине и вышел в сени звонить.

— Толь, я к восьми не успею. Мне к одиннадцати в Москву, а я сейчас в Дубках.

— Крылов с шести, я тут, миксер диспетчер подтвердил на восемь, — сказал Толян, и за ним что-то гремело. — Справимся. Палыч уже ходит, контролирует.

— Ну и хорошо.

Я вернулся к столу и сказал, что к одиннадцати мне к Ройтману.

— К Аркадьевичу? — Бабушка сразу поднялась из-за стола. — Тогда варенье возьмёшь.

— Я Маше написала, что сегодня работаю из дома, и не написала, из какого. — сказала Лера.

— Ну значит собираемся и едем, тебя по пути закину.

В сенях стукнула дверь, по полу простучали когти, и в кухню вошёл Барон. Мокрый по брюхо, с репьём на ухе, он обошёл стол, лёг у Лериного стула и положил голову ей на ногу. Бабушкино золото и Лерино салатовое погасли разом. Осталась кухня с клеёнкой в васильках и кот на третьем стуле.

Я это перенёс легко. Главное я уже видел.

Об этом я думал, доедая блин, и мысль шла не туда, куда мне хотелось. В прошлой жизни ко мне прилетали бизнес-классом туда, где я в тот месяц сидел, в Дубай, в Куршевель, и каждый такой прилёт стоил кому-то денег и был кому-то нужен. Женщина, у которой склады в двух странах, ночью вызвала машину с шашечками, ехала два часа, полночи просидела на кухне с моей бабушкой, а потом легла рядом в кофте и заплакала мне в плечо, и ей от меня не нужно было ничего, кроме того, чтобы я был.

Провожать нас бабушка вышла с двумя банками.

Одна была вишнёвая, с прошлого года, под пергаментом и ниткой, и её она вручила мне обеими руками, как отдают вещь под расписку.

— Аркадьевичу. Он у меня в пятницу чай пил без варенья, новое я ещё не варила, а эту только вчера в подполе за огурцами нашла. Стыдно было: адвокат, а чай только с пирожками и то, нотариус больше ела, а он пустой чай пил. Отдай в руки, не в контору.

— Отдам, бабуль. Обязательно.

Вторую, малиновую, она поставила Лере в ладони и накрыла сверху своей рукой.

— А это тебе, чтоб больше не болела. Максимка говорил, ты лежала. Малина с моего куста, почти без сахара, чтоб от жара.

— Спасибо, Зинаида Павловна.

— Бабушка, — поправила она. — Ты мне кто, чтобы «Зинаида Павловна»? Нотариус мне Зинаида Павловна.

Лера улыбнулась, а бабушка кивнула ей.

Маркиз сидел на верхней ступеньке крыльца и провожал нас глазами.

У калитки бабушка поцеловала Леру в щёку, потом меня, и спросила мне в ухо, чтобы Лера не слышала:

— Аркадьевич не говорил, Максимкина контора ответила?

— Пока нет, бабуль. Тянут.

— Пусть тянут. Видишь, сама приехала. Я же говорила: отпускают тех, кого ждут.

Правду я ей сказал, только не всю, и, пока целовал её в платок, недосказанное кололо, как колет в кармане забытый саморез.

Замок щёлкнул за нами.

Дорога от Дубков до трассы идёт полями, и в августе там по обе стороны стоит уже жёлтая пшеница, и над ней с утра висит пыль. Барон устроился сзади, головой к Лериному подголовнику, и я его слышал по дыханию. Никакого цвета в машине не было. Я вёл машину и смотрел на дорогу, Лера сидела с банкой на коленях и смотрела на меня сбоку, я это чувствовал. Начать я решил сам.

— Письма из Непала писал я, — сказал я.

Она повернулась ко мне всем корпусом. Банка звякнула о пряжку ремня.

— Те, которые весной? Которые холдинг назвал фальшивкой?

— Те. Почерк расписывал несколько недель, головой помню, руками нарабатывал. Листы потом сжигал в камине, чтобы черновиков не осталось нигде. Бумагу заказал на маркетплейсе, непальская, называется локта, с волокнами. Подписывал «М. П. В.», как короткие записки для своих. Отправлял через человека, который летает в Дели, а из Дели дальше, в Катманду, на почту, чтобы штемпель был настоящий. Он мне присылал фото почты в день отправки. Вон, возьми мой телефон, в галерее, жёлтая стена.