Телефон в кармане дёрнулся. Лера.

Ссылка и под ней ничего, ни слова. Я открыл. Агрегатор, из тех, что переписывают чужие новости за десять минут, заголовок крупно: «Викторов жив? Личный офис исчезнувшего миллиардера сообщил о контакте по служебному каналу». Ниже пересказ тех же восьми строк, только длиннее в четыре раза, и фотография, та же, что Лера в четверг показывала мне на своём телефоне: смокинг, и рядом Марго.

Я написал сразу, не садясь в машину: «Видел. Еду домой». Отправил, посмотрел на отправленное. Она прочитала через секунду, ответа не было.

Толяну я сказал, что завтра буду к восьми, к миксеру. Он кивнул и не спросил, куда я среди дня уезжаю, и я это тоже записал ему в плюс.

Лерина машина уже стояла во дворе, когда я въехал. Она, видать, ушла с работы среди дня, и когда именно, я не знал.

Барон вышел встречать до калитки и всё погасло, как выдернули вилку. Подставил голову под руку, пошёл рядом. Я вошёл в дом, снял ботинки, Барон лёг в прихожей поперёк прохода, как ложится, когда считает, что все уже дома и выходить никому не нужно.

Лера сидела на кухне за столом. Она так и не переоделась из рабочей блузки, ноутбук стоял закрытый, и чайник был холодный. Она сидела и смотрела на дверь, в которую я вошёл, и телефон лежал у неё под ладонью, экраном вниз.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Она подняла телефон и перевернула его. Положила на стол между нами экраном вверх, и на экране стоял тот же заголовок и та же фотография, что и у меня, смокинг и Марго. Положила ровно, краем к краю стола, будто бумагу на совещании. Руку с телефона она убирать не стала, держала его ладонью сверху, за край.

— Ген, — сказала она. — Как мне после этого понимать то, что ты мне рассказал?

Стул для меня она отодвинула заранее, он стоял с моей стороны стола, повёрнутый к двери, и я его видел, но остался стоять.

Ответ у меня был. Он лежал готовый, как лежит в бардачке накладная, которую ждёшь на посту: заголовок ничего не доказывает, агрегатор переписал восемь строк офиса, в которых сказано «получено» и «проверка ведётся», а на языке таких сообщений это значит, что офис купил себе месяц и не подтвердил ничего. Я умел говорить это так, что после этого не переспрашивают. Так я закрывал вопросы на совещаниях, когда вопрос был неудобный, а честный ответ на него был длинный, и я выдавал короткий, ровно, без нажима, и люди записывали и переходили к следующему пункту повестки. Я уже набрал воздуху под этот голос.

И увидел, как она убирает руку с телефона.

Сняла ладонь с края и пододвинула чуть ближе, и телефон остался лежать между нами сам по себе, с заголовком и со смокингом, ничей. Так снимают руку с бумаги, когда поняли, что подписывать её будет некому.

Я сел.

Барон лежал в прихожей, в четырёх метрах, и мне были видны его задние лапы. Все эти месяцы я знал про неё больше, чем она говорила вслух. Лазурь или сталь, игла страха на дне, я читал её, как читают манометр, и говорил уже по показаниям. Сейчас напротив меня сидела женщина в рабочей блузке, с холодным чайником за спиной, и всё, что у меня было, это её лицо и две руки на столе, а по ним я не понимал ничего, и мне этого было мало.

— Я тебе скажу, как я это понимала до трёх часов, — сказала она столу, потом подняла глаза. — Ты мне рассказал невозможное. Как такое бывает, я не понимаю, у меня в голове не было полки, куда это положить, и я эту полку нашла. Я её искала, Ген, и не нашла. Я её сама сделала. Ты этого не знаешь, а я искала. Первую неделю после того воскресенья я ночью просыпалась и смотрела на тебя. Ты спишь на правом боку, с рукой под подушкой, я лежала рядом и думала: вот человек, я знаю, как он дышит во сне, и я не знаю, кто он. Лежу и проверяю. Как накладную на приёмке, сходится ли вес. Мне было стыдно, Ген, что я так лежу. На следующий день я купила тебе этот дурацкий сыр, который ты любишь, чтобы как-то загладить, хотя ты ничего и не знал.

Она подцепила ногтем край телефона и выровняла его обратно.

— И днём то же самое. Ты режешь хлеб, а я смотрю, как ты держишь нож. Ты считаешь в уме, и я нарочно говорю цифры вслух, чтобы посмотреть, успеешь ли раньше калькулятора. Ты договор читаешь с конца, с ответственности сторон, так читает только мой юрист. Ты ешь с ножом, таксисты не едят с ножом. Бабушка. Марго с баллоном. Я это складывала, как складывают документы к отгрузке, и всё сходилось, и от того, что сходится, мне было ещё хуже, потому что если я верю, то зачем я складываю. — Она сняла с запястья резинку для волос и стала растягивать её двумя пальцами. — И я себе сказала. Ладно. Понимать не буду. Я ему верю, потому что он мне это рассказал сам, и ему от этого было хуже, чем мне. И потому что я его люблю, и этого хватит. Я так решила, и мне стало легче, Ген. С этого самого решения.

Я смотрел на резинку. Лицо у неё стояло ровно, как стоит стрелка манометра при заглушенном моторе, и по нему я не читал ничего.

— А в три часа Маша скинула мне ссылку. Просто так, «Валерия Сергеевна, смотрите, какая история», она же ничего не знает. И я открыла. Прочитала «получено сообщение от владельца», и первое, что я подумала, я тебе скажу честно, первое было: Лера, а ты вообще проверяла? Или ты выбрала объяснение, с которым можно жить? Потому что второе объяснение я даже не рассматривала. С поставщиками я так делаю, тому, кто мне нравится, верю на слово до третьего брака. Как я ехала домой, я не помню. Помню, что на заправке стояла у кассы и не могла вспомнить, какая у меня колонка.

Резинка отлетела. Она посмотрела на неё и не стала поднимать.

— И я сижу и думаю. Если он в субботу написал откуда-то, ключом, как там пишут, то он где-то есть, живой. Тогда кто у меня на кухне режет хлеб? А если вас двое? Я же не знаю, как это устроено, ты сам не знаешь. А если это вообще так не работает, и ты мне всё это рассказал, потому что… — Она не договорила и договорила другое. — Потому что я удобная. Дом есть, женщина, которая поверит во что угодно, потому что ей очень надо, чтобы это было правдой. Я это подумала, Ген. Про тебя. Весь этот час тут сидела и думала это про тебя, и мне за это так стыдно, что я не знаю куда себя деть.

Она провела под глазом большим пальцем, один раз, и посмотрела на палец, будто там должна была остаться тушь. Туши не было. Потом договорила, глядя уже на меня:

— Если он в субботу вышел на связь, то с кем я живу?

Врать ей я не собирался, а правды у меня было две. Одну она знала с той ночи, когда я сказал «я Макс». Вторую я не рассказывал никому, даже Ройтману, и держал её так, как держат в сейфе документ, о котором знает один человек, потому что второй уже лишний.

И ещё я понимал, что бы я сейчас ни сказал, оно до неё не дойдёт. У неё внутри с трёх часов шла своя проверка, и любые мои слова легли бы в ту, которая больнее, так устроен человек, когда ему страшно. Голосом совещаний я мог закрыть вопрос. Открыть его обратно этим голосом было нельзя.

— Лер. Всё, что я тебе говорил, правда. А то, что ты увидела, я сам пока не знаю, как понимать. Ты просила время. Я тебе его даю. Обдумай всё. Я никуда не пропадаю, не ухожу навсегда. Позвонишь и я возьму трубку.

Я встал и сделал к ней два шага, и она не отпрянула. Наклонился, поцеловал коротко.

— Подумай.

Она смотрела сквозь меня.

— Барон.

Он поднял голову с лап. Посмотрел на меня, потом на Леру, потом опять на меня, как смотрят на людей, которые приезжают домой среди дня, чтобы через десять минут уехать. Встал и ждал меня у двери. Ботинки я надел в прихожей, не садясь, и дверь придержал рукой, чтобы не хлопнула.

В машине я не сразу включил зажигание. Барон устроился сзади, и я сидел с ключом в руке и смотрел на кухонное окно, за которым она так и сидела. В прошлой жизни из таких комнат я выходил победителем, и последнее слово всегда было моё, я его берёг под конец, как берегут козырь, и уходил с ним, и люди оставались сидеть. Сегодня я вышел и оставил слово ей. Пока я сам со всем этим не разберусь, крыть мне было нечем: готовый ответ про восемь строк офиса стоил ровно столько, сколько стоят восемь строк офиса. Я ушёл, чтобы не забрать у неё единственное, что у неё сейчас было, время подумать без меня. И ещё потому, что сидеть напротив неё вслепую я больше не мог, и эта часть правды нравилась мне меньше.