— Так это, — сказал Жилин. — Можно в секции напротив лавки окошко сделать. Узкое, в решётку. Пролезть не пролезешь, а улицу видно.

Бабушка посмотрела на штакетник, потом на него, и ничего не сказала. Окошко с решёткой она себе представила, и то, что представила, ей не понравилось. Мне тоже. Сидеть на лавке и смотреть на деревню через решётку, как через окошко в двери, это уже не лавка, это дежурство, если не хуже.

И тут меня дёрнуло. Как дёргает, когда под капотом слышишь звук и вдруг понимаешь, откуда он.

— Витя. А жалюзи?

Бабушка посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который посреди разговора сказал что-то на иностранном языке. Жилин, наоборот, понял с полуслова, и кепка у него опять поехала на затылок.

— Ламели вертикальные, — сказал он бабушке. — Пластины такие, под углом, одна за другой. Вы сидите на лавке и видите всю улицу, потому что смотрите вдоль угла. А с улицы вас не видно, потому что оттуда угол закрыт. И перелезть через них не выйдет, они выше человека и острые сверху. Мы такой в прошлом году ставили под Тулой, там хозяйка тоже улицу любила.

— И всю улицу видно будет? — переспросила бабушка.

— Всю. Из окна ещё лучше, чем с лавки.

Она помолчала.

— А цвет какой будет?

— Да любой, какой захотите, — сказал Жилин.

— Покажи, какие.

Жилин достал телефон, нашёл фотографии, и она пошла с крыльца смотреть. Первый раз за день. Они стояли у штакетника, она держала его телефон обеими руками и водила по экрану пальцем, а он объяснял, как ламели ставят на лаги и почему между ними не пролезет даже кошка. Потом Жилин шагнул ко мне и сказал тише, для меня одного, что это будет дороже листа, и заметно, потому что ламели под заказ и работы вдвое. Я махнул рукой. Делай.

Цену Жилин назвал мне отдельно, у «Газели», вполголоса, уже с ламелями, и цена была честная, я ему верил. Столбы и лаги он заберёт с базы сегодня к вечеру, ламели закажет сегодня с утра, привезут дня через три. Завтра с утра они втроём снимут штакетник, до обеда управятся, после обеда начнут бурить под столбы, к темноте столбы будут стоять. Ромину трубу он видел и обходить её будет. Домофон повесят на калитку, когда будет сама калитка.

— Завтра? — переспросила бабушка от штакетника. Слух на цифры и даты у неё был лучше, чем у моего бывшего финансового директора. — А ночь я как? Без забора? И ламели твои через три дня, это что, три ночи?

— Столбы и лаги завтра к вечеру стоять будут, — сказал Жилин. — Через лаги в две нитки уже перешагивать надо. Одна ночь без ничего у вас будет, баба Зина. Раньше сколько лет без забора жили, и ничего.

— Раньше и людей таких не было, — сказала тихо бабушка, и я понял, что она имеет в виду не Жилина.

Обедали все вместе. Суп был с курицей, огурцы малосольные, свои. Рома ел быстро и молча, Жилины основательно, и, вставая, Жилин сказал бабушке, что если что, то звонить ему, он в Романове сейчас крышу делает по подряду так что, две минуты на машине и тут, а завтра он и так тут будет с семи. Потом они ушли курить к «Газели» и Рому забрали с собой.

— Вот Витя пусть и будет, — сказала бабушка, когда дверь за ними закрылась. — Нечего тут чужим делать.

Мы остались вдвоём, если не считать Маркиза на подоконнике.

— Максимушка, хлеб передай.

Первый раз за день. Это не было прощением. Это было возвращение к обычному, и большего я не просил.

— Ты про юриста говорил, — сказала бабушка. — Что обсудим.

— Говорил. Слушай. По закону к тебе никто по наследству приходить не имеет права. Наследства нет, пока Максима не признали умершим. Это не «не должен». Это «не может». Предмета нет.

— Так он и не умер, — сказала она, и сказала так, будто ставила на стол тарелку.

Я сидел с ложкой и молчал. За все эти недели никто не сказал мне ничего точнее. Юристы, страховая, зал двести четырнадцать, перерыв в заседании, человек с папкой у калитки. И вот старая женщина в Дубках закрывает вопрос одной фразой, потому что для неё он никогда и не стоял.

— Вот. А раз так, то всякий, кто придёт с бумагами, приходит уже не по закону. Дальше калитки ты его не пускаешь. Любую бумагу пропускаем через юриста. Только тут одно, бабуль. Юрист сказал, что нанимать его будешь ты. Не я.

— Это как?

— Платить буду я. А указания ему даёшь ты. Скажешь, что не нужен, он развернётся и уедет.

— Умный, — сказала бабушка. — А поговорить с ним можно?

Я набрал Ройтмана. Он взял на втором гудке, и я сказал, что передаю трубку Зинаиде Павловне, и передал.

Дальше я слушал половину разговора. Она спросила, как его по отчеству, переспросила, повторила: «Герман Аркадьевич». Спросила, сколько ему лет, и, судя по тому, как кивнула, ответ её устроил. Сказала, что чай ему поставит, потому что он не с бумагами, а от Гены, и на слове «Гены» посмотрела на меня так, чтобы я видел, что она его выбрала, а не оговорилась. Потом долго слушала. Потом сказала: «Пятница? Ну пусть пятница». И отдала мне телефон.

— Нотариуса привезу в пятницу сам, — сказал Ройтман уже мне. — С ней всё в порядке, Геннадий. Она задаёт правильные вопросы. Лучше, чем вы.

После обеда она достала из шкафа старую папку, картонную, с тесёмками, в которой у неё жили квитанции за свет, пенсионное и гарантия на холодильник. Долго перебирала, потом вытянула лист, сложенный вчетверо, и положила передо мной.

— Вот. Ты мне её сам привёз. Сказал, пусть лежит.

Я развернул. Бланк моего личного офиса, дата — апрель прошлого года, и сверху слово, которое я велел печатать на таких бумагах крупно. Распоряжение.

«Зинаиде Павловне по её обращению предоставлять материальную помощь из моих личных средств в необходимом ей размере, без истребования объяснений и подтверждающих документов». Ниже два телефона: моего помощника Артёма и управляющего, Бориса Вельского. И подпись. Закорючка в конце, которую я ставил, не глядя, тысячи раз. Свой почерк держали чужие пальцы, и пол под столом чуть ушёл в сторону.

Эту бумагу я забыл. Забыл так, как забывают сделанное: подписал, отдал и вычеркнул из головы, потому что вопрос закрыт. За восемь месяцев в этом теле я перебрал в памяти всё, что могло открыть мне хоть одну дверь в прошлую жизнь, и ни разу не вспомнил лист, который лежал в бабушкином шкафу рядом с квитанциями за свет.

Теперь вспомнил целиком. Апрель, вечер, я в машине между двумя встречами, и бабушка звонит сама, что с ней бывало редко. Крыша. После зимы в сенях потекло, соседский мужик слазил посмотреть и сказал, что латать там нечего, менять надо всю. Она говорила виновато, будто это она её продырявила. Я сказал, что с крышей разберусь, и разобрался, одним звонком Артёму. А пока говорил, смотрел в планшет на лето: Лондон, Сингапур, Джакарта, снова Лондон, в стране меньше, чем за границей. Крышу я мог закрыть одним звонком. Всё остальное, что может понадобиться старой женщине в деревне, пока я над океаном без связи, одним звонком не закрывалось.

Наутро я сказал Вельскому, чего хочу. Он был у меня второй год и к вечеру принёс лист, на котором было всё и не было ничего лишнего. Деньги в нём были мои, личные, чтобы в холдинге никто не задавал вопросов. Оснований не спрашивать он вписал сам и объяснил, что старому человеку тяжелее всего растолковывать чужим людям, зачем ему деньги. Я подписал, не перечитывая. Вельский так работал, что его бумаги можно было не перечитывать.

— Ты по ней звонила? — спросил я.

— Ни разу. — Бабушка поджала губы. — При тебе не надо было, ты сам всё возил. А после… — она помолчала. — После чужим звонить не хотела. А потом и ты признался.

Я посмотрел на первый телефон. Артём. Тот самый, через которого ей покупали «Микардис» по цене, за которую можно было взять полаптеки. Работает ли он там до сих пор, я не знал. На второй телефон я смотрел дольше. Вельский. За два года он не сорвал мне ни одного поручения.

Бумага, про которую я забыл, сейчас весила больше всех моих паролей. Это был единственный документ, где Максим Викторов своей рукой написал, что эта женщина на его попечении, с датой и подписью. И обращался он к людям, которые до сих пор сидят в том офисе и помнят, что она есть. Как именно он пригодится, я ещё не знал. Но за прошлую жизнь я научился узнавать бумаги, которые пригодятся, по тому, как холодеет затылок, когда берёшь их в руки.