Завещания я не делал. Умирать не собирался, а бумаги на случай смерти казались мне бумагами для тех, кто собирается. На бабушкиной кухне я впервые посчитал, что из этого вышло. Если суд признает Максима Викторова умершим, всё, что было лично моим, по закону уйдёт первой очереди. Жены и детей у меня нет, мамы тоже. Первая очередь — это отец, тот, что ушёл, когда я был маленьким, если он вообще жив. Бабушка стоит во второй. Из всего, что я за жизнь для неё подписал, у неё в шкафу лежал один лист, и тот про деньги до востребования, а не про наследство.

— Она денег даст? — спросила бабушка, кивнув на бумагу.

— Пока суд не решил, даст. Позвонишь — должны дать.

— Не позвоню, — сказала она. — Я тебе сказала.

— Знаю. Ройтману её покажем. Раз там их телефоны, значит, и они про тебя помнят. Пусть юрист знает, что они помнят.

— Вот, — сказала бабушка. — Я не про деньги. Я про то, чтобы знать, кому её совать, когда придут.

Я снял копию на телефон.

— А Лера как? — спросила она, убирая папку. — Кофе уже пьёт?

— С воскресенья.

— Значит, выздоровела. Больной человек кофе не просит, ему всё равно. — Она закрыла шкаф. — Ты ей скажи, как будут готовы её огурцы, пусть банку привезёт. Я проверю, как она мой рецепт поняла.

Про хрен, нарезанный как чипсы, я Лере обещал молчать и промолчал, только уткнулся в тарелку.

Потом я померил полку, ту самую, подпёртую, записал размеры рядом с содой и гречкой, которые привёз, и сказал, что доску привезу в следующий раз. Рома к тому времени собрал кейс и сидел в машине с наушником. Уехал я в четыре.

— С Лерой приезжай, — сказала бабушка в окно. — Когда поправится полностью.

Во вторник к одиннадцати я был на Тверской. Договорились ещё накануне, когда бабушка вернула мне трубку. Секретарь была на месте, кофе тоже, и Ройтман в костюме и при галстуке ничем не напоминал человека, который в субботу сидел у нас за обеденным столом в джемпере.

— Письменно, я так понимаю, не принесли, — сказал он вместо приветствия.

— Не принёс. Решил, что про это лучше вслух.

— Первый правильный ответ за неделю. — Он сел и сложил руки на пустом столе. — Тогда вслух. Про копию и кто к ней имел доступ, вы мне в субботу сказали. Что говорили Захарову, тоже. Пятый пункт?

— Пятый пропущу.

— Я так и думал. Одна пустая графа у нас уже есть, вторую заводить не будем.

По чайному фону Ройтмана я увидел короткую серую рябь. Он ждал этого ответа и всё равно надеялся на другой.

— Одно уточню, — сказал он. — Весной вы отдали Захарову разговор. В пятницу, как я понял, тот же разговор ушёл ещё раз.

— Весной часть разговора. В пятницу целиком.

Ройтман помолчал.

— Ответ ему я напишу сам. Короткий, в пределах того, что вы мне сказали, и ни словом шире, потому что каждое лишнее слово он потом принесёт мне обратно с вопросом, откуда оно взялось. Отправите со своего телефона.

Потом я показал ему бабушкину бумагу. Он взял мой телефон, развёл фотографию двумя пальцами, как разводят мелкий шрифт в договоре, и читал дольше, чем там было написано.

— Апрель прошлого года, — сказал он наконец. — А помогал Викторов ей давно?

— Судя по тому, что она рассказывает, давно. Лекарства, дрова, крыша.

— Годами.

— Годами.

Он вернул мне телефон.

— Она по ней звонила?

— Ни разу.

— И хорошо, что ни разу. — Он снял очки. — Написано тут про деньги до востребования. Стоит эта бумага больше, чем в ней написано. Закон помнит, кто кого годами кормил, даже когда тот, кто кормил, про бумагу давно забыл. Насколько больше, пока не скажу, сначала проверю, чтобы не обещать зря. И по этим двум телефонам не звоните. Ни вы, ни она.

— Она и не собирается.

— Умная женщина. Я это вчера по телефону понял.

Он протёр очки платком, хотя они были чистые, и спросил уже другим голосом:

— Как Валерия?

Я рассказал, как Лера в воскресенье пила кофе, держа чашку двумя руками, будто её сейчас отнимут. Ройтман засмеялся негромко, в нос, будто сам от себя не ожидал, и по чайному фону на секунду пошло светлое, как в стакане, когда туда бросают лимон.

С края стола он подтянул тонкую папку, листов на пять.

— И новость, которую я вам месяц назад обещал. Два раза откладывал, и вы, наверное, решили, что забыл.

— Решил, что придерживаете.

— Придерживал. До ваших показаний сказать её вам я не мог. Скажи я раньше, адвокат с той стороны потом объяснил бы суду, что вы описывали человека с похорон, уже зная, что его ищут. После показаний ждал, когда его допросят, чтобы было что сказать, кроме слухов. Допросили на прошлой неделе. — Он раскрыл папку. — Следствие вышло на него без вас, по старым телефонным соединениям Семёна. Бывший охранник «Драйв-Сервиса», ушёл оттуда вскоре после пожара, живёт в Чехове, работает на складе. Подтвердил, что подходил к вам на похоронах по просьбе Семёна и что Семён сказал ему, какие слова говорить.

Мужик в кожанке у синей ограды. «Ты думай, что следакам писать». С того вечера, когда он всплыл у меня над распечаткой старых показаний, я носил его в себе как деталь, которую нельзя проверить, и строил вокруг неё всё остальное: показания, молчание Петрова, сделку, которую тот заключил за Олю и Тёму, не спросив их. Оказалось, проверить можно. Нашли его без меня, по старым звонкам Семёна, тем же способом, каким в прошлой жизни я нашёл бы его за неделю, наняв людей. Мои показания легли сверху на то, что следствие уже знало, как подпись ложится под готовый акт. Раньше я бы позвонил Оле в ту же минуту, чтобы она знала, кто ей это принёс. Сейчас сидел и понимал, что позвонить хочу по той же самой причине, и что причина эта совсем не про Олю.

— Оле скажу?

— Пока нет. Когда будет обвинение. — Ройтман закрыл папку. — Несрочная новость, Геннадий. Срочной она станет, когда я скажу.

Я вышел на Тверскую с пустыми руками и с тем, чего у меня утром не было: человек с похорон существовал, у него было имя, и имя лежало в папке у моего адвоката и следователя. В машине телефон показал сообщение от Жилина, отправленное час назад. Фотография: бабушкин двор без штакетника, голый, как после стрижки, у сарая сложены старые рейки. Подписи не было. Жилин не из тех, кто подписывает.

В личном офисе Викторова Борис Вельский исполнял поручение.

Ланской позвонил в пятницу вечером и говорил коротко, как говорят люди, которым только что самим что-то сказали коротко. Поднять архив. За полгода до ноября и за всё время после. Кто ходил, кто имел карту, кто работал с техникой. Ничего не трогать, ничего не уничтожать, ни листа, ни файла, ни строчки в журнале.

Вельский поднял. Восемь месяцев он держал этот офис живым: три предприятия, которые никто, кроме него, не вытаскивал, зарплаты, которые приходили вовремя, кредиторы, которые соглашались ждать, потому что он умел разговаривать с кредиторами. Журналы выдачи он знал лучше, чем Ланской знал свои сейфы. Ему не нужно было их поднимать. Ему нужно было основание их поднять, и в пятницу оно пришло само.

Журналы выводили туда, куда он и без них знал дорогу. Резервный порядок связи. Макс завёл его после старого корпоративного конфликта, когда обычные каналы перестали быть его каналами: устройство с закрытым ключом, внешний хранитель, регламент восстановления в две стороны. Всё это лежало у Вельского в папке с весны. Не потому, что он собирался что-то делать. Потому, что человек, который держит офис исчезнувшего хозяина, обязан знать, как хозяин связывался с офисом, когда всё остальное отказывало.

Он открыл бланк служебной заявки. Восстановление доступа. В графе «основание» написал номер поручения. Того самого, которое ему в пятницу продиктовал Ланской, а Ланскому — Каспарян.

Артур сам выписал ему бумагу.

Внешняя сторона должна была подтвердить свою часть отдельно, и до подтверждения канал оставался закрытым. Это могло занять дни. Вельский не торопился. Он отправил заявку, закрыл окно и положил поручение Каспаряна сверху на свою папку.