Она снова запела.

На этот раз голос её звучал мягче, как журчание старинного источника, но с подспудной мощью лавины. Песнь была другой — древняя, как сами Холмы, мелодия, которая отзывалась в крови. Ритуальный круг вновь задрожал, линии заискрились рубиновым светом, и сама ткань пространства начала развязываться. Воздух наполнился предгрозовой дрожью. В центре круга тени сгустились, словно чернила растекались по воде.

И тогда в ритуал вступили Вальпургиевы рыцари.

Мужские голоса зазвучали в унисон. Низкие, мощные, тянущиеся, как ветер сквозь ущелья. Их песнь вплелась в магическую ткань, наложилась на голос Мэгвин, образуя многослойную симфонию. Камни в стенах начали тихо резонировать, пол под ногами вибрировал как натянутая струна. Маги Братства начали растворяться в тенях — их силуэты мерцали, а затем исчезали, словно их втягивала чёрная воронка. Один за другим они исчезали в зловещем танце исчезновения. Последней — с криком, полным непонимания и ужаса — исчезла Сибилла.

Песнь оборвалась.

Мэгвин вышла из круга. Магия осела как пепел после пожара. Воздух стал глухим, тягучим, а свет будто стал тусклее.

Северус шагнул вперёд, в голосе его сквозила ярость:

— А куда они делись? И как, скажите на милость, я теперь могу отомстить за уничтоженную жизнь моей названной сестры?!

Мэгвин обернулась. В её глазах не было ни гнева, ни злорадства — только холод древнейшей правды:

— В Тени, конечно, мистер Снейп.

Она сделала паузу, словно давая вес словам.

— И мстить им больше нет необходимости. Из Теней никто не выходит сам. Никогда.

Она подошла ближе, её голос стал ниже, словно речь шла уже не с человеком, а с судьбой.

— Инициация вампиров — это путь в Тени и из Теней. Чтобы выйти, неофит должен быть выведен наставником. Сам даже зрелый вампир не выберется. А для людей… это пространство смертельно.

Она склонила голову.

— Так что, Северус, мстить вам уже не кому, исполнители мертвы.

На мгновение наступила тишина, в которой слышно было только дыхание.

И тут раздался знакомый голос, звучащий с едва скрытым удовольствием:

— А насчёт вывести их обратно… договора ведь не было.

Люциус Малфой шагнул вперёд, снял маску — серебряное лицо блеснуло при свечах, улыбка на губах была почти ленивой.

— Ловко.

Тишина, воцарившаяся после слов Люциуса, была не просто тишиной — это была пустота после совершённого выбора, после незримого сползания мира в новую точку отсчёта.

Северус стоял на краю ритуального круга. Свет угасал, линии магии меркли, как звёзды на рассвете. Он опустил взгляд, вцепился пальцами в рукав мантии, будто желая вырвать из себя воспоминание, которое теперь было запечатано в его плоти. Гнев утих, уступив место чему-то другому — усталости, слишком древней для молодого мужчины, и пустоте, с которой не знал, что делать.

Мэгвин не приближалась. Она стояла у края тени, где камни были ещё тёплы от магии, а воздух пах древней пылью Холмов. На лице её не было торжества. Только печаль и что-то большее — понимание того, какую цену придётся платить за любое знание, за любую справедливость.

— Они не вернутся, — тихо сказала она, глядя в ту точку, где исчезла Трелони. — И это — благо. Не для них. Для нас.

Северус не ответил.

Малфой, вернувшись к спокойной деловитости, уже что-то обсуждал с рыцарями — те растворялись один за другим, возвращаясь в свои укрытия, словно сцена была лишь маской на лице великой Тьмы.

— Надо будет закрыть круг, — заметил он, глядя на трещины в каменном полу, — иначе магия потечёт туда, куда не надо.

— Я сама, — тихо сказала Мэгвин.

Она подошла к центру, опустилась на колени, коснулась ладонью камня. От прикосновения пошли круги — как по воде. Вокруг неё заклубился золотисто-зелёный свет, и воздух наполнился запахом мокрого мха, цветущего вереска и сырой земли. Магия Холмов — старая, дикая, добрая, но строгая — закрутилась, затягивая следы чуждого вмешательства. Пространство замкнулось.

Когда Мэгвин встала, её плечи дрожали. Не от усталости — от того, что чувствовала: как корни магии отзывались на её зов, как боль старой земли отзывалась в её крови.

— Всё не кончено, — сказал Северус наконец. — Вы знаете это.

— Я знаю, — она кивнула. — Но теперь у нас есть правда. А правда — это гвоздь, на который вешают судьбы.

Он посмотрел на неё, долго, пристально. Затем коротко кивнул.

— Значит, будем ковать гвозди.

Они вышли из ритуальной залы вместе. За спиной круг снова погрузился в молчание. Свет свечей потух сам собой, и тени, насытившиеся, остались спать.

Томас Гонт шел по ночному Хогвартсу, ступая бесшумно, словно сама тьма укрывала его шаги. Каменные коридоры замка, освещённые тусклым светом факелов, казались особенно глухими и чужими. Сводчатые потолки отбрасывали длинные искажённые тени, и замок, как будто чувствовавший тревогу в его душе, вздыхал сквозняками в пустых переходах.

Он первым покинул ритуальный зал — не из трусости, а потому что воздух там стал для него невыносим. Всё, что он услышал и узнал, требовало времени. Тишины. Одиночества.

Воспоминания…

Самайн 1981 года. Он думал, что помнит. Думал, что виновен. Но теперь знал — это было ложью. Грубо скроенной, искусно вшитой в ткань его памяти. Он не убивал Джеймса Поттера, чья кровь использовалась в том ритуале. И Лили… Томас сжал зубы, к горлу подкатило тошнотворное жжение. Образ жены Поттера, обескровленной, лежащей на полу, сам по себе возник в памяти — и тут же исчез, оставив за собой пустоту.

А еще его называли Темным Лордом. Какая жалкая, злая шутка. Конечно, он совершал поступки, за которые нельзя отмолиться — даже в те времена, когда был ещё Томом Реддлом. Но он никогда не переходил ту грань, за которой магия перестаёт быть искусством и становится варварством. Даже в приступах самого безумного одержимого стремления к бессмертию ему не приходили в голову те чудовищные практики, которыми совершенно спокойно пользовались члены Братства Теней.

Где эти ублюдки откопали такие ритуалы? Зачем так цеплялись за пророчества, в которых уже не осталось смысла? Для них маги были просто мешки с мясом и жидкостью, ресурс, не более.

Он, Лорд Волдеморт, делал эксперименты только на себе. Он рисковал собственным телом и душой — не чужими. А теперь выходит, всё это время за ним наблюдали. Из Тени. Изучали, записывали, ждали.

Кто, спрашивается, на ком проводил эксперимент? И самое отвратительное — участие Дамблдора. Победитель Темных Лордов. Великий Светлый Маг. Хранитель света и справедливости. А на деле — соучастник. Молчаливый свидетель, возможно, даже вдохновитель. Он знал про ритуал у Поттеров. Сам его санкционировал и организовал.

Томас остановился перед портретом Полной Дамы. Лицо его оставалось каменным, но пальцы сжались в кулак. Картина молча отъехала в сторону, распознав в нём наследника основателя, не осмелившись спросить пароль.

Он вошёл в гостиную Гриффиндора, где тускло мерцал огонь в камине. Красно-золотые гобелены на стенах дрожали от ночного сквозняка, и комната казалась пустой, неживой — как его мысли.

Директор школы… В глазах Томаса теперь не было и тени прежнего уважения неприятеля. Ни величия, ни ореола непогрешимого светоча — остался только грязный политик, искусно маскирующий цинизм под улыбкой добродетели. И если всё это правда, если Дамблдор действительно причастен к тем ритуалам и лжи, тогда он, Томас, должен исправить хотя бы часть содеянного. Как же он был наивен!

Когда-то, задолго до директорства, Альбус Дамблдор был деканом Гриффиндора. И именно тогда, как теперь казалось Томасу, многое пошло не так. Он знал. Он позволял. Он закрывал глаза. Знал ли Диппет? Спросить, конечно, можно, но ритуалы некромантии очень затратные и требуют тщательной подготовки.

Томас не допустит больше никаких экспериментов над детьми. Ни в этом замке. Не при нём.