Он перехватил ее левую руку.

Его пальцы — широкие, грубые, шершавые от мозолей — бережно, с неожиданной для такого гиганта осторожностью коснулись ее безымянного пальца.

Там, где когда-то въедался в сустав перстень Линдберга, сдирая кожу до кости, теперь была лишь чистая, затянувшаяся розовая полоса.

Керн медленно надвинул тяжелый перстень на ее палец.

Холод метеоритного железа коснулся кожи.

В ту же секунду Алена вздрогнула: камень вспыхнул изнутри густым багровым светом, металл с легким, мягким щелчком уменьшился в размере, идеально облегая ее тонкую фалангу, вплавляясь в ее ауру, признавая новую хозяйку.

— С этой секунды, — произнес Керн, не отпуская ее руки, прижимая ее пальцы к своим губам, — ты не просто леди Керн. Твое слово в этих стенах равно моему слову. Твой приказ — закон для любого клинка Дознания. Если ты прикажешь моим офицерам сжечь столицу — они зажгут факелы, не спрашивая моего согласия.

Он поднял глаза, и в их стальной глубине она увидела абсолютное, безоговорочное преклонение хищника перед своей единственной парой:

— Ты владелица моих земель, графиня. Хозяйка моих крепостей. И единственная госпожа моей жизни.

Алена почувствовала, как к горлу подкатил ком, но глаза реаниматолога остались сухими.

Она сжала пальцы на его ладони, чувствуя холод древнего перстня, соединивший их судьбы навсегда.

— Я принимаю твою власть, Родерик, — ее голос был тверд, но в нем пробилась глубокая, чувственная хрипота. — И отдаю тебе взамен все, чем владею сама. Свою силу. Свою кровь. И эту жизнь.

Керн глухо зарычал.

Его терпение лопнуло.

Широкие ладони комтура взметнулись к ее куртке. Одно резкое, сокрушительное движение — медные заклепки брызнули во все стороны, со звоном отскакивая от полированного паркета. Тонкая полотняная рубаха затрещала под его пальцами, расходясь по швам, осыпаясь к ее ногам изодранными лоскутами.

Она осталась перед ним абсолютно обнаженной выше пояса.

Холодный воздух комнаты лизнул ее кожу, но тут же отступил перед диким жаром камина и его тела.

Керн замер на мгновение, тяжело дыша через нос.

Его взгляд скользнул по ее фарфоровой шее, опустился на хрупкие ключицы, где ровно пылала его родовая метка, и остановился на высокой, упругой груди. Соски Алены мгновенно отвердели под его взглядом, превратившись в две раскаленные темно-вишневые бусины, жадно тянущиеся к его рукам.

— Ты прекрасна, — прошептал он с первобытным, благоговейным вожделением. — Моя ведьма... Моя спасительница...

Его руки опустились на ее пояс, расстегивая пряжку походных штанов.

Кожаные штаны соскользнули вниз вместе с сапогами. Керн подхватил ее на руки, не давая наступить на холодный пол, и в три широких шага перенес к огромному ложу под балдахином из тяжелого темно-зеленого бархата.

Он опустил ее на мягкие льняные простыни.

Алена раскинула руки по подушкам, тяжело вздымая грудь, не отрывая взгляда от своего мужа.

Керн не стал церемониться со своей одеждой. Он сорвал через голову рубаху, отшвырнув ее в сторону, и одним движением избавился от штанов.

Перед ней предстал зверь во всей своей сокрушительной, первозданной мощи.

Его двухметровый торс был шедевром военной анатомии: бугрящиеся канаты мышц, глубокие борозды старых боевых ранений, широченная грудная клетка, ходившая ходуном от бешеного ритма сердца.

А между его бедер вздымался тяжелый, багровый, пульсирующий каменной твердостью ствол. На натянутой коже головки блестела капля прозрачной смазки, дрожа в такт биению его артерий.

Он опустился на ложе, нависая над ней.

Матрас прогнулся под его весом. Алена почувствовала, как между ее бедер мгновенно вспыхнул влажный, нестерпимый пожар.

Соматика больше не была предательством. Она стала абсолютным продолжением их единой воли. Мышцы ее лона сжались в сладкой судороге, истекая горячим соком навстречу его плоти.

Керн не стал брать ее с яростью штурма, как в первый раз на столе, и не стал ломать, как в безумии гона у столба позора.

Его ладони легли на ее бедра — медленно, с тягучей, собственнической нежностью.

Шершавые пальцы поглаживали нежную кожу внутренней стороны ног, поднимаясь выше, к паху. Его губы коснулись ее губ.

Это был первый настоящий поцелуй за все время их знакомства.

Глубокий. Жадный. Пьянящий.

Его язык властно раздвинул ее губы, проникая внутрь, пробуя ее вкус — вкус женщины, победившей его безумие. Алена застонала в его рот, ее руки взметнулись вверх, пальцы запутались в его коротких темных волосах, притягивая его ближе, вжимаясь своим телом в его раскаленную грудь.

Его поцелуи спустились ниже.

Губы комтура обожгли ее подбородок, скользнули по шее, оставляя багровые отметины на нежной коже, и замерли на ее ключице.

Керн прижался губами прямо к черному клейму.

Его язык очертил контур змеи и расколотого солнца.

От этого прикосновения по нервным узлам Алены прокатилась ослепительная волна электрического разряда. Она выгнулась на постели, запрокидывая голову, шумно ловя ртом воздух.

— Родерик... — выдохнула она, впервые назвав его по имени.

Звук ее голоса сломал последние остатки его железного самообладания.

Керн спустился к ее груди. Его зубы слегка прихватили правый затвердевший сосок, причиняя острую, сладкую боль, а язык тут же успокоил воспаленную плоть широкими влажными мазками. Вторая его рука скользнула вниз, между ее широко разведенных бедер.

Пальцы комтура погрузились в ее горячее, скользкое естество.

Она была готова до предела. Ее лоно пульсировало, истекая соком, сжимая его пальцы, умоляя о большем.

— Ты течешь для меня, — прохрипел он ей в живот, поднимаясь выше, раздвигая ее ноги своими мощными коленями. — Вся мокрая... Моя ненасытная девочка...

— Войди в меня, — простонала Алена, впиваясь ногтями в его широкие плечи, царапая шрамы. — Хватит пытать... Возьми свое право, Керн!

Он не стал медлить.

Его руки легли под ее округлые ягодицы, приподнимая таз над постелью. Широкая его плоть уперлась в ее трепещущий вход.

Керн подался вперед.

Медленно. Неотвратимо. До самого упора.

Толчок был глубоким, плавным, заполняющим ее до самых потаенных глубин.

Алена закричала.

Но в этом крике не было боли. Это был стон запредельного, ослепляющего экстаза. Ее узкое, горячее лоно с наслаждением натянулось, принимая в себя всю его сокрушительную толщину и длину. стенки ее лона обжали его ствол, словно живой раскаленный шелк.

Керн замер на три удара сердца, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи.

Мышцы его спины бугрились каменными узлами, дыхание вырывалось из груди хриплыми рывками:

— Черт... как же в тебе горячо... Ты создана для меня, Агнесс... Слышишь? Только для меня.

— Двигайся... — всхлипнула она, обхватывая его бедра своими длинными ногами, замыкая замок на его крестце.

Он начал движение.

Это был идеальный, тяжелый, гипнотический ритм.

Никакой спешки. Он выходил из нее почти полностью, заставляя ее стонать от внезапной пустоты, и тут же вбивал себя обратно — медленно, с тягучим нажимом, проглаживая каждую складку ее пульсирующей плоти.

В тишине спальни стоял влажный, жаркий звук соприкосновения разгоряченных тел, скрип массивного ложа и их сбивчивое, частое дыхание.

Алена двигалась вместе с ним.

Ее бедра сами отбивали встречный такт, подстраиваясь под каждый его выпад. Чувствительность зашкаливала: магия крови усиливала каждое физическое ощущение в десятки раз. Она чувствовала, как его плоть ритмично ударяет в самую глубину ее естества, посылая электрические импульсы прямо в основание черепа.

Керн ускорял темп.

Толчки становились все глубже, мощнее, сокрушительнее. Его руки сжимали ее талию, оставляя багровые следы, но она лишь сильнее прижималась к нему, требуя еще больше тяжести, еще больше обладания.

— Смотри на меня, жена, — хрипел он, не сбавляя темпа, заглядывая в ее затуманенные глаза. — Чье имя ты носишь?