— Точно, мам. Я даже думала… может, приехать? На недельку. Соскучилась.

Я сказала это и сама испугалась. Мысль о Тихвине, о маленькой уютной квартире, где пахнет мамиными пирогами и старыми книгами, где можно лечь на диван и просто смотреть в потолок, пока мама гремит кастрюлями на кухне, — эта мысль обожгла такой острой, почти невыносимой тоской, что перехватило горло. Я хотела туда. Я хотела спрятаться в своём детстве, в своей прежней жизни, где не было исков, травли, унижений. Где я была просто Аней, дочкой, которой всё прощалось.

— Конечно, приезжай! — мамин голос потеплел, в нём послышалась радость. — Отец будет рад. Я испеку твою любимую шарлотку. Ань, а может, что-то случилось? Ты впервые за три года заговорила об отпуске.

— Ничего не случилось, мам. Просто… соскучилась, — повторила я, ненавидя себя за эту ложь. — Я потом позвоню, скажу точно. Люблю тебя.

— И я тебя, дочка. Береги себя.

Я нажала отбой и долго сидела, глядя на погасший экран. Стыд и облегчение смешались в равных пропорциях. Она не знает. Она не должна узнать. Эта чистая, светлая часть моей жизни — родители, их любовь, их вера в меня — не должна быть запятнана всей этой грязью. Я выдержу. Я справлюсь. Им не нужно знать.

Второй раз мама позвонила в пятницу. Я снова ответила, и снова сказала, что всё хорошо, что отдыхаю, что, наверное, приеду на следующей неделе. Голос не дрогнул ни разу. Я так хорошо играла свою роль, что почти поверила в неё сама. Почти.

Я не могла ответить тем, кто хотел и, возможно, мог помочь. Но я могла ответить матери, сказать ей, что всё в порядке. Это было единственное усилие, на которое я ещё была способна. И я делала его снова и снова, как заклинание, как молитву, которая должна была защитить их от правды, а меня — от окончательного падения в бездну.

К вечеру восьмого дня заточения в квартире кончилось самое необходимое. Пустой холодильник уставился на меня черным провалом. Выход на улицу, в мир, который за неделю превратился в поле боя, казался подвигом.

Утром следующего дня я готовилась к походу за продуктами, как к вылазке во вражеский тыл. Надела самые простые, немаркие джинсы и свитер. Достала давно забытую черную парку. Большие темные очки, которые скрывали половину лица. Наушники, хотя музыку включать не стала — они были просто щитом, символом «не трогайте меня». Кожу на лице стягивало от слоя тонального крема, которым я безуспешно пыталась замазать следы бессонницы — синеву под глазами, серый, нездоровый оттенок. Я долго стояла в прихожей, положив ладонь на ручку двери, дыша по схеме «4-7-8». Сердце колотилось, как в клетке. Я уговаривала себя: это просто магазин, десять минут, ты делала это тысячу раз. Но тысяча раз была в той жизни. В этой всё было впервые и всё было страшно.

Я сидела в темноте чужой машины и смотрела, как за окном проплывают знакомые улицы, серые многоэтажки, растерянные прохожие, кутающиеся в пальто от ноябрьского ветра. Тело всё ещё подрагивало мелкой, противной дрожью, но паническая волна отступила, оставив после себя выжженную пустоту и странную, почти стеклянную ясность. Я могла думать. И первая мысль, которая пришла в голову, была до того абсурдной, что я чуть не рассмеялась: «Ну вот, Гордеева, ты доигралась. Тебя похищает собственный бывший клиент.»

Артём молча вёл машину, сосредоточенно вглядываясь в мокрую дорогу. Солнце, пробивавшееся сквозь рваные тучи, выхватывало из серости его профиль — жёсткую линию челюсти, прямой нос, удивительно выразительные серые глаза. Четыре года назад этот парень сидел в моём кабинете и не мог связать двух слов, не проваливаясь в дрожь. Теперь он вёл себя так, будто вытаскивать людей из панических атак и увозить их в неизвестном направлении было для него обычным делом.

Я молчала. Он тоже. Тишина в салоне становилась всё более плотной, но, как ни странно, не давила. В ней не было неловкости — только усталость и какое-то странное, чужеродное спокойствие, которым он словно делился со мной, сам того не желая.

Наконец я собралась с силами. Голос прозвучал хрипло, но ровно.

— Как вы оказались рядом со мной в магазине, Артём Викторович? Я не верю в магические счастливые случайности. Так только в фантазиях писателей бывает. А мы с вами точно не в книге.

Он поморщился. Я заметила это движение — лёгкое, почти неуловимое, но очень выразительное.

— Анна Сергеевна, обращайтесь ко мне на ты и по имени, пожалуйста. Я чувствую себя не очень уютно от этого официоза с вашей стороны, и… — он неловко хихикнул, и этот звук был таким мальчишеским, таким знакомым по нашим прошлым сессиям, что у меня кольнуло в груди, — я же не старик.

— Хорошо, Артём, — я пожала плечами и вновь уставилась в окно. За стеклом мелькали мрачные силуэты деревьев, редкие просветы неба, мокрая трасса. — Ты же ответишь на мой вопрос?

— Даааа, — протянул он не особо уверенно и зачем-то сильнее вцепился в руль. — Я, кхм, шёл, шёл следом за вами.

Я резко развернулась к нему, насколько позволял ремень безопасности, и улыбнулась той самой улыбкой, от которой обычно седели проштрафившиеся студенты. Я знала эту улыбку. Она работала безотказно.

— Дааа? Как интересно. Я жажду узнать подробности. Уверена, что это будет очень увлекательный рассказ.

Артём мельком глянул на меня, громко втянул носом воздух и сглотнул. Его кадык дёрнулся. Я почти физически ощущала, как он собирается с мыслями.

— Я я я узнал, что с вами случилось. В «Подслушано» прочитал. Такой бред! — выпалил он. — Мне захотелось вас поддержать хоть как-то. Пришёл в университет, а мне сказали, что вы в отпуске. Ещё и накинулись с обвинениями. Страшная, грозная женщина, Маргарита Витальевна, вроде бы. Решила, что я с претензией пришёл или поиздеваться. Защищала вас, как мать-медведица. Еле переубедил, что я помочь хочу, но, мне кажется, она не особо поверила. Адрес ваш отказалась давать. Я вам звонил, ммм, в субботу и в воскресенье, но натыкался на автоответчик. У вас, наверное, незнакомые номера блокируются.

Я коротко кивнула. Да, блокируются. Ещё с тех пор, как начались звонки от журналистов. Мера предосторожности, которая теперь сыграла против меня.

Он продолжил, уже чуть увереннее:

— Пришлось искать ваш адрес.

Артём замолчал, снова посмотрел на меня, ожидая реакции. Я лишь приподняла бровь, сохраняя на лице то самое выражение ледяного спокойствия, которое так хорошо отрабатывала годами.

— Нашёёёл, — выдохнул он. — Решился прийти в среду. В вашем подъезде домофон не работает, вы в курсе? Долго звонил в дверь, но вы не открыли. Пришлось уйти.

Он прервал рассказ, чтобы, не отвлекаясь, перестроиться в крайний ряд и свернуть налево. Скользкая после дождя дорога не позволяла расслабляться. Я воспользовалась паузой, чтобы внимательнее рассмотреть виновника моей первой в жизни панической атаки. Рассказать ему или пощадить? За четыре года он внешне и по манере речи вообще не изменился, даже причёска та же — короткие, чуть взлохмаченные тёмные волосы, и привычка растягивать и повторять слова, когда не мог сформулировать мысль быстро. Пощажу пока что. Пусть закончит.

Артём выехал на ровную дорогу, чуть расслабил плечи и продолжил сознаваться в своём плане то ли по спасению, то ли по преступлению.

— Поговорить с вами стало делом принципа, не люблю незаконченные дела. Приехал на следующий день и решил подождать вас на скамейке. Рано или поздно вы бы вышли на улицу.

Я покачала головой. Вроде бы взрослый человек. Двадцать пять лет, своё дело. А идеи как у ребёнка.

— Святая наивность. А если бы я не вышла? Восемь дней не выходила и ещё бы посидела. Я могла на весь месяц запереться.

— А еда? — в его голосе реально послышались детские нотки, и это было так неожиданно, что я на секунду растерялась.

— Это не проблема вообще. Есть доставка, — я включила свой любимый менторский тон и тут же застонала, осознав всю идиотскую иронию ситуации: — Черт! Есть же доставка.