Я нервно хихикнула, убирая с лица прядь волос.

— Да уж, хорошие. Какие-то непонятные абстракции.

Артём нахмурился, и я заметила, как его взгляд стал внимательнее.

— Расскажешь?

Я отмахнулась, стараясь придать голосу лёгкость, которой не чувствовала:

— Не смогу. Почти всё забылось.

Он посмотрел на меня мгновение, слишком пристально, и я почти поверила, что он меня раскусит. Но потом его лицо смягчилось.

— Ну, тогда идём. Завтрак ждёт.

Он развернулся и вышел, а я осталась сидеть на кровати, чувствуя, как внутри всё ещё вибрирует отголосок ночного кошмара. Я провела ладонью по лицу, прогоняя последние тени сна, и поднялась.

На кухне пахло свежим кофе и чем-то сладким. На столе стояли тарелки с сырниками, сметана, чашки с дымящимся напитком. Артём стоял у плиты, задумчиво помешивая что-то в кастрюльке, и я смотрела на его плечи, на то, как уверенно он держится, и думала о том, что я никогда не хотела бы, чтобы он узнал о моём прошлом. О том, что было.

— О чём задумалась? — спросил он, обернувшись, и его голос вырвал меня из раздумий.

— Ни о чём, — улыбнулась я, садясь за стол. — Просто думаю, чем мы займемся сегодня

Он усмехнулся, поставил передо мной чашку и сел напротив.

— О, у меня есть одна интересная идея, тебе точно понравится.

Он хитро улыбнулся, и я улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри постепенно отпускает.

За окном уже вовсю светило солнце, и оно казалось мне единственным, что могло разогнать тени прошлого, которые я всё ещё носила в себе.

Сырники были вкусными, кофе — крепким, а солнце за окном — обманчиво тёплым. Я сидела напротив Артёма, смотрела, как он ест, и чувствовала, как внутри медленно оседает утренняя тяжесть. Кошмар отступал, но оставлял после себя липкий, неприятный осадок. Он никуда не делся, просто затаился, ожидая удобного момента, чтобы напомнить о себе.

— И что же это за идея? — спросила я, делая глоток кофе и чувствуя, как его тепло разливается внутри.

— Хочу провести для тебя мастер-класс, — сказал Артём, отодвигая пустую тарелку в сторону.

Я удивлённо подняла бровь.

— Какой ещё мастер-класс?

Он усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот самый хитрый огонёк, который я уже начинала узнавать.

— Кузнечный. Когда я злюсь или грустно, или когда всё идёт не так, я привожу мысли в порядок с помощью молота. Это помогает лучше всего. Я знаю, что сейчас у тебя тяжёлый период в жизни. Ты не позволяешь мне вмешиваться в твои проблемы. Но давай я помогу тебе хотя бы так. Вдруг тебе тоже понравится и станет легче.

Я почувствовала, как внутри шевельнулось что-то тёплое. Он, наконец, смирился с тем, что я не допущу его до своих проблем. Надеюсь, это надолго. По крайней мере сейчас он просто предлагал способ выплеснуть то, что я не могла сказать словами. И это было самым бережным, самым правильным, что можно было придумать.

— А ты не боишься, что я что-нибудь сломаю? — спросила я с улыбкой.

— Сломать — вряд ли, — он усмехнулся. — А вот пораниться — запросто. Поэтому я буду рядом. И буду следить, чтобы ты не пострадала.

Он встал, обошёл стол и протянул мне руку. Я взяла её, чувствуя, как его пальцы, тёплые, уверенные, надёжные, сжимают мои холодные, тонкие и слабые. Я поняла, что соглашусь на что угодно, лишь бы он продолжал так на меня смотреть и так держать за руку.

Кузница встретила нас гулом, жаром и запахом раскалённого металла — резким, горьковатым. Воздух здесь был плотным, тягучим, он оседал на коже мельчайшими частицами, и я почувствовала, как сразу же стало трудно дышать. Свет падал с высоких окон, прорезая полумрак золотистыми лучами, в которых танцевали искры и пыль.

В цеху работали двое: Григорий Александрович, сосредоточенно склонившийся над наковальней, и Евгений, который держал заготовку длинными клещами. При нашем появлении они оба подняли головы, и старший кузнец сдержанно кивнул.

— Дня доброго. Доделывайте, что начали, и погуляйте часик, — сказал Артём.

— Опять в счёт обеда? — спросил Григорий Александрович.

— Нет, просто на час меньше сегодня поработаете.

Кузнецы переглянулись. Перевели взгляд на меня. Мне показалось, или в их взглядах мелькнуло что-то вроде одобрения? Я не успела разобраться. Артём уже взял меня за руку и повёл показывать кузницу.

Сначала мы зашли в приёмную. Небольшую, но уютную комнату, где на стенах на полках стояли и висели образцы работ. Пахло здесь деревом и лаком, а в углу стоял стеллаж с каталогами. Следующим был его кабинет: строгий, с большим столом, компьютером и стопками бумаг.

Кузнецы уже ушли. Гул стих, и воцарилась та особенная тишина, которая бывает только в больших, наполненных металлом пространствах. Тишина, в которой слышно, как остывает железо.

Кузница оказалась большой. В центре стоял массивный горн — печь, из которой вырывалось ровное, тягучее пламя. Артём подошёл к нему, закинул внутрь заготовку, и я увидела, как металл начинает менять цвет от серого к тёмно-вишнёвому. Жар обдал лицо, и я невольно отступила на шаг.

— Это горн, — сказал он, не оборачиваясь. — Он нагревает металл до температуры, при которой он становится пластичным, как глина. Работать с ним нужно быстро, пока не остыл.

Он показал мне наковальню — массивный кусок стали на тяжёлом основании. Рядом стоял верстак с инструментами: клещи разного размера, чеканы, какие-то странные приспособления. А на отдельной стойке — молоты. Десятки молотов. Разных размеров, форм, весов.

Он взял в руки один из них — небольшой, с плоским бойком и затупленным обратным мыском.

— Это ручник. Основной рабочий инструмент кузнеца. Им я выполняю основную часть работы: ковку мелких деталей, придание формы, финишную обработку. Им же задаю ритм работы, когда работаю в паре с молотобойцем.

Он показал мне на стойку с кувалдами. В ряд стояли несколько молотов разных размеров, но все с длинной рукояткой и плоскими концами.

— А это уже для работы с крупными кусками металла, для придания первичной формы. Их вес от двух до шестнадцати килограммов. Обычно у меня молотобойцем работает Григорий Александрович или Евгений. Иногда я сам берусь за кувалду, если заготовки очень большие или если хочу выпустить пар. Держат кувалду двумя руками, бьют с размаху, используя силу всего корпуса.

Он говорил о молотах, как о живых существах. Называл их «лёгкими», «плечевыми», «навесными». Объяснял, что у каждого свой характер, свой голос. Я слушала и понимала, что кузница для него не просто работа. Это его дом, его ребёнок, его способ оставаться собой.

«Как много сил он вложил во всё это, — думала я, глядя, как он перебирает инструменты, как его пальцы уверенно касаются металла, чувствуя каждую неровность, каждую шероховатость. — И как легко я могу всё это разрушить, втянув его в свои проблемы, да даже просто тесно с ним общаясь. Особенно если подозрения мои подтвердятся».

Он не заметил перемены в моём настроении. Или сделал вид. Подошёл к стеллажу, достал фартук, перчатки, очки и косынку.

— Надевай, — сказал он, протягивая мне вещи.

Я взяла их, не зная, с чего начать. Нацепила фартук, попыталась завязать. Артём подошёл ближе, и его пальцы легко коснулись моей талии. Он завязал фартук сзади, и я почувствовала его дыхание на своей шее. Потом он взял косынку и надел её мне на голову, заправив под неё волосы. Его пальцы скользили по моим вискам, по затылку, и я замерла, чувствуя, как воздух в груди застревает.

Затем надел на меня очки, тяжёлые, защитные. Они давили на переносицу. Потом взял мои руки, надел перчатки, поправляя каждую складку, чтобы кожа была полностью закрыта.

Воскресенье закончилось быстрее, чем мне хотелось.

Город за окнами давно затих, лишь редкие фары прочерчивали темноту, исчезая за поворотом. На черном небе гордо восседал желтый месяц, заливая комнату холодным, серебристым светом. В спальне царила уютная тишина. Та особенная, что бывает только глубокой ночью, когда мир замирает и можно слышать, как бьётся чужое сердце.