Первая пара — у второкурсников, «Введение в когнитивную психологию». Я вошла в аудиторию. Шум стих не сразу, как бывает, когда лектор пользуется безусловным авторитетом. Потребовалась пара лишних секунд, пара моих фраз, поставленных чуть громче и твёрже, чтобы установить тишину. Я начала урок. Говорила о когнитивных искажениях, об ошибках восприятия. И ловила себя на том, что каждая моя фраза, каждый тезис теперь проверяются мной же на прочность: «А не сочтут ли это доказательством моей некомпетентности? А не вырвут ли это из контекста?» Я стала говорить более общими, учебно-безопасными формулировками. И тут же возненавидела себя за эту осторожность, за этот страх. Я превращалась в осторожного чиновника от психологии, а не в вдохновляющего преподавателя.

После пары, когда я собирала вещи, ко мне подошла староста группы, умная и всегда внимательная девушка Катя.

— Анна Сергеевна, можно вопрос не по теме?

— Конечно, — я улыбнулась, надеясь, что улыбка не выглядит натянутой.

— Это правда, что… у вас проблемы? — она смущённо опустила глаза. — Я просто… вчера в одном паблике читала…

Всё внутри меня сжалось в холодный, твёрдый ком. Информация уже просочилась в студенческую среду. Не через официальные каналы, а через грязные щели интернет-сплетен.

— Катя, — сказала я максимально спокойно, — в любой профессиональной деятельности, особенно в нашей, иногда возникают сложные ситуации с клиентами. Это часть работы. Сейчас идёт судебное разбирательство, и я не могу это комментировать. Но моя работа здесь, в университете, — это отдельная история. И я намерена её продолжать.

Она кивнула, но в её глазах читалось не облегчение, а лёгкое разочарование: я не стала ни оправдываться, ни рассказывать сенсационных подробностей. Она хотела хлеба и зрелищ, а получила сухую официальную отписку. Этот взгляд ранил сильнее, чем прямой вопрос.

Когда я вышла из аудитории, в коридоре меня уже ждала секретарь Маша. Я поняла, что она мне скажет.

— Анна Сергеевна, здравствуйте! Александр Леонидович просил вас зайти, как только освободитесь.

Моё сердце, только начавшее отходить от разговора со студенткой, снова ушло в пятки. «Как только освободитесь» в ректорском лексиконе означало «немедленно и без промедления».

Кабинет был таким же просторным, светлым и строгим, как и в прошлый раз, но атмосфера изменилась, она превратила большое помещение в маленькую камеру с низким потолком. Александр Леонидович на этот раз не поднялся мне навстречу. Он сидел за столом, подписывая документы, и лишь кивнул в сторону кресла. Его лицо было усталым и сосредоточенным, без следов прошлой, пусть и дежурной, вежливости.

— Садитесь, Анна Сергеевна, — сказал он, не глядя, и поставил подпись. — Спасибо, что зашли оперативно.

Он отложил ручку, снял очки и наконец посмотрел на меня. Его взгляд был прямым, административным.

— Я вызвал вас, чтобы поставить точку в нашем недавнем разговоре. Ситуация, как вы понимаете, не улучшается. Напротив. Известие о решении Этического комитета РПО, которое, как я понимаю, уже стало достоянием общественности, ставит факультет в крайне затруднительное положение. Мы не можем игнорировать факт публичной профессиональной изоляции нашего преподавателя, пусть и временной.

Его тон был сухим и констатирующим. Не было ни «коллега», ни «Анна Сергеевна». Была чистая управленческая логика.

— Поэтому ваше присутствие на рабочем месте с завтрашнего дня становится невозможным. Я поручил кадровой службе подготовить приказ. Вы уходите в оплачиваемый отпуск на один календарный месяц, начиная с завтрашнего дня. Это не предмет для обсуждения, — он подчеркнуто чётко произнёс последнюю фразу, опережая мою возможную попытку возразить. — За этот месяц вам необходимо сосредоточиться на решении ваших правовых вопросов. А здесь — дать ситуации улечься. Ваши занятия будут распределены между коллегами. Ваш авторский курс, как мы уже договаривались, откладывается.

Он говорил быстро, чётко, как будто зачитывал утверждённый протокол. Не было места для эмоций или возражений. Это был не разговор, а информирование о принятом решении.

— Приказ на отпуск вам нужно будет подписать сегодня, до конца рабочего дня. Если вы считаете нужным довести сегодняшние пары — можете это сделать. Но с завтрашнего утра вы здесь не появляетесь. Это в ваших же интересах.

Я сидела, сжав руки на коленях. Все вопросы, которые вертелись у меня в голове («А если я разберусь с судом быстрее?», «А как же мои текущие студенты?»), застывали на языке перед этой железной административной волей. Он не спрашивал моего мнения. Он сообщал условия моего временного исключения из жизни факультета.

На следующий день после панической атаки тело помнило всё. Я проснулась с тяжёлой головной болью, будто череп был залит свинцом. Каждая кость ныла. Но хуже физической слабости был фоновый, неотступный страх. Страх перед повторением. Он сидел где-то в районе диафрагмы холодным комом и шептал: «А если опять?»

Я пыталась делать то, что должна была бы посоветовать клиенту. Простые шаги. Встать. Принять душ. Сварить кофе. Но каждое действие требовало нечеловеческих усилий. Руки дрожали. Мысли путались. Я стояла посреди кухни и не могла вспомнить, зачем пришла. Это состояние называлось астенией — истощением нервной системы. Я знала термин. Знание не помогало.

Телефон молчал. Вернее, молчали одни номера. Другие — звонили. Мой терапевт: «Анна, я в курсе ситуации, могу встретиться с тобой, если хочешь онлайн». Лена: «Ань, ты как? Отзовись». Бывшая однокурсница, а ныне тоже практикующий психолог, Карина: «Анна, я в шоке. Если нужна помощь — я здесь». Даже от Маргариты Витальевны пришло СМС: «Держись. Это тоже пройдет». И самое неожиданное — сообщение от женщины, с которой я вела долгую терапию два года назад, и мы успешно завершили работу: «Анна Сергеевна, я все вижу. Не верю ни одному слову. Я и мой муж — мы с вами. Если что-то нужно — скажите».

Поддержка была. Она существовала в этом цифровом пространстве, как тихие огоньки в кромешной тьме. Но между мной и этими огоньками выросла стеклянная стена, толстая, звуконепроницаемая. Я читала слова и чувствовала… ничего. Только давящую тяжесть долга. Они ждали ответа. Они проявляли участие. А я должна была собрать из себя хоть что-то человеческое, чтобы написать: «Спасибо, я справляюсь». Но это была бы ложь. Я не справлялась. Любое взаимодействие, даже позитивное, казалось неподъемной ношей. Мне казалось, что я заражена, а их доброта — лишь чистая ткань, которую я сейчас испачкаю своим токсичным отчаянием. Я не отвечала. Огоньки потихоньку гасли. Лена позвонила еще раз днем. Я наблюдала за вибрирующим экраном, пока он не затих. Стыд грыз изнутри, но паралич был сильнее.

Но были и другие звонки. Те, на которые я не могла не ответить. Звонки от матери.

Мама звонила дважды за эту неделю. В первый раз — во вторник, вечером. Я смотрела на экран, где высветилось «Мама», и внутри всё сжалось от знакомого, почти детского желания услышать её голос и одновременно — леденящего страха, что она обо всём узнает. Я ответила после четвертого гудка, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

— Привет, мам.

— Анечка, здравствуй! Как ты? Что-то ты давно не звонила, я волноваться начала.

— Всё хорошо, мам. Просто завал на работе. Клиентов много, ещё семинары, ты же знаешь.

Я говорила и смотрела на свои руки, которые дрожали мелкой, едва заметной дрожью. Я сжимала их в кулак, пряча предательство тела.

— У тебя голос какой-то грустный, — в мамином тоне появилась тревога, её родительская интуиция ни разу не давала сбоев, увы. — Ты ешь вообще? Спишь?

— Мам, ну что ты. Всё в порядке. Я просто… устала немного. У меня сейчас отпуск, представляешь? Внеочередной. Решила взять паузу, отдохнуть.

Пауза в трубке. Я почти видела, как она переваривает информацию, пытаясь угадать подтекст.

— Отпуск? В ноябре? — осторожно спросила она. — Ань, у тебя точно всё хорошо?