План действий, пусть и запоздалый, немного успокоил. Дорога до кабинета в «Школе современной психологии» на Московском казалась чуть более раздражающей, но я списала это на погоду, снова сменившуюся на слякоть.

В холле я столкнулась с Ириной, психологом, арендовавшей соседний кабинет. Мы всегда тепло общались.

— Анна, здравствуйте! Всё в порядке? — Она улыбнулась, но её взгляд был беглым.

— Всё хорошо, работаем, — легко ответила я. — Как ваши группы?

— Всё идёт по графику, — Ирина бросила стандартную, ничего не значащую фразу, но её улыбка дрогнула, будто я невзначай наступила ей на больную мозоль. — Ой, извините, у меня клиент! Поболтаем в перерыве!

Она почти убежала. Я осталась стоять. «Она что-то знает», — мгновенно пронеслось у меня в голове. Рациональная часть тут же включилась: «А может, и правда клиент?». Но в груди уже зашевелился тот самый холодный червячок сомнения. Моя крепость, моё идеально изолированное пространство для работы, стало проницаемым.

Супервизия прошла на автопилоте. Я ловила себя на том, что анализирую не случай коллеги, а свои ощущения: «Вот сейчас я говорю о важности контракта с клиентом, а сама мысленно перечитываю свой собственный, думая о судебных формулировках».

Перед встречей с юристом я зашла в маленькое кафе через дорогу. Нужно было собраться. Пока ждала эспрессо, инстинктивно открыла телефон. Профессиональный чат психологов. Никаких намёков на старый скандал. Но чуть ниже, в рекомендациях, — новая ссылка: «Разбор полётов. Как психологи-гуру калечат жизни».

Я нажала. Это был пост в популярном городском блоге. Меня называли полным именем. Упоминался мой университет, мои книги. Цитаты из только что полученного иска были разбавлены «мнением экспертов» о «этическом кризисе». Без моего ведома использовалась моя фотография с конференции.

Мир вокруг на секунду пропал. Шум кофейни превратился в глухой гул. В ушах зазвенело. Публичная казнь, — пронеслось в голове чистым, ледяным знанием. Это уже не частный иск. Это целенаправленная травля репутации, идущая в идеальной синхронизации с документами.

Я сделала резкий вдох, сунула телефон в сумку. Рука дрогнула, и чашка с кофе опрокинулась. Тёмная лужа поползла по столешнице. Официант бросился с салфетками. Я бормотала «простите», чувствуя, как горит лицо. Эта маленькая, бытовая неудача вскрыла ту панику, которую я так старалась держать под контролем.

Адвокат, Валерия Александровна, выслушала меня внимательно, изучила материалы из синей папки и скриншот блога.

Семинар для HR-специалистов прошёл на автопилоте. Я механически говорила выученный, как таблицу умножения текст, но каждую секунду ловила себя на мысли: «Они уже видят во мне не эксперта, а проблему?» Взгляды казались чуть более оценивающими. Эти два часа стали испытанием на прочность.

Когда последний участник ушёл, я закрыла дверь кабинета и прислонилась к ней. Тишина. Гул в ушах. Слова Валерии Александровны о том, что информацию в университет лучше подать из первоисточника, висели тяжёлым, нерешённым делом. Откладывать было нельзя. Завтра — совещание кафедры, послезавтра — лекции. Нужно было идти сейчас.

Я прошла по длинному, знакомому коридору главного корпуса к приёмной ректора. Моё отражение в темных оконных стёклах казалось чужим — подтянутым, собранным, обманывающим. Сердце отчаянно билось, но дыхание я выравнивала силой воли. Я не просительница. Я — доцент, пришедший решить рабочий вопрос. Так я пыталась убедить себя.

Секретарь, милая девушка Маша, с которой мы обычно перебрасывались парой слов о погоде, на этот раз лишь кивнула и, избегая глаз, тут же набрала номер: «Александр Леонидович, к вам Гордеева Анна Сергеевна». Её тон был слишком нейтральным. Они уже знали. Или догадывались.

Кабинет ректора был просторным, строгим, наполненным тихим гулом города за панорамными окнами. Александр Леонидович Семёнов, человек лет пятидесяти с седеющими висками и внимательным, усталым взглядом, поднялся из-за стола, чтобы поприветствовать. Его рукопожатие было твёрдым, кратким.

— Анна Сергеевна, проходите. Неожиданно. Всё в порядке? — его вопрос прозвучал как формальность, в которой уже был готовый ответ.

— Здравствуйте, Александр Леонидович. К сожалению, не совсем, — я села в кожаное кресло напротив, положила на колени не только сумку, но и ту самую синюю папку. Она жгла руки. — Я пришла по неприятному, личному рабочему вопросу. Чтобы вы были в курсе из первых рук и не было кривотолков.

Он кивнул, откинулся в кресле, сложив руки на столе. Поза открытая, готовая слушать. Поза начальника.

Я начала, как отрепетировала в голове: кратко, без эмоций, по фактам. «Поступил иск от бывшей клиентки. Идёт судебное разбирательство. Параллельно в сети запущена кампания по дискредитации, где фигурирует моё имя и место работы». Я выложила на стол копию повестки и определения суда, затем положила сверху плотную папку с распечатками — скриншоты того самого разгромного поста, страница блога, подборку самых ядовитых комментариев.

Александр Леонидович молча изучал документы. Его лицо было каменным. Он прочёл исковую, пробежал глазами по определению суда, а затем взял в руки папку со скриншотами. Он листал их медленно, и я видела, как его взгляд задерживается на моей фотографии под кричащим заголовком, на упоминании университета в тексте. Он закрыл папку, резко отодвинул от себя как что-то дурно пахнущее, затем перевернул ее лицевой стороной вниз, пряча мою фотографию на фоне кричащего заголовка

— Ясно, — произнёс он наконец. Его голос был ровным, без осуждения, но и без сочувствия. Голосом человека, который просчитывает риски. — Спасибо, что пришли. Честность в таком положении дорогого стоит. Ситуация, безусловно, серьёзная. И, что самое неприятное, она моментально перестаёт быть сугубо личной, как только в ней упоминается университет.

Он помолчал, давая мне понять, что это не пауза, а прелюдия к главному.

— Анна Сергеевна, я не буду спрашивать о деталях и вине. Это дело суда. Но я, как руководитель, обязан думать о двух вещах: о репутации вуза и о вашем состоянии. Работать в такой ситуации — это двойная, тройная нагрузка. Суд, публичное давление… — Он мягко, но твёрдо покачал головой. — Вы не сможете полноценно сосредоточиться на лекциях, на студентах. А они, поверьте, всё чувствуют. Это скажется на качестве. И, что важно, на вашем собственном здоровье.

Лёд начал нарастать у меня внутри. Я знала, к чему он ведёт.

— Поэтому я хочу предложить вам вариант, — продолжил он, и его тон стал почти отеческим, что было хуже любой холодности. — Оформить внеочередной оплачиваемый отпуск. Не отгулы, а именно отпуск. Месяц, полтора — на ваше усмотрение, чтобы вы могли полностью посвятить себя решению этих непростых вопросов с адвокатом, сосредоточиться на защите. Без необходимости каждый день надевать маску и выходить к аудитории. Это будет правильно и для университета, и, я убеждён, для вас.

Всё было сказано идеально. Не «мы вас отстраняем», а «мы заботимся о вас». Не «вы — угроза», а «вы в стрессе». Цивилизованно, по-человечески, убийственно.

— Это… обязательно? — спросила я, и мой голос прозвучал слабее, чем я хотела.

— Нет, конечно! — он снова покачал головой, изображая лёгкое недоумение. — Это предложение. Рекомендация. Но, откровенно говоря, я очень настаиваю. Пока ситуация не прояснится в суде и не уляжется в публичном поле, ваше присутствие здесь… — он подобрал слово, — будет создавать фон, который может отвлекать и коллег, и студентов. Нам всем нужно время, чтобы ситуация разрядилась и вошла в спокойное русло. А вы получите возможность сконцентрироваться на главном.

Он говорил о ситуации, как о чём-то мелком и временном, но в его устах это звучало как приговор моей профессиональной адекватности.

— А мои занятия? Курс?

— Мы найдём временную замену из внутренних резервов, не волнуйтесь, — отрезал он, закрывая тему. — Ваш курс «Психология социальных границ»… мы, пожалуй, на паузу его положим. Слишком уж символичное совпадение, учитывая обстоятельства. Чтобы не давать поводов для пересудов.