Артём давно спал, обняв меня так, что я почти не могла двигаться. Его рука тяжело лежала на моей талии, дыхание касалось виска, тёплое, размеренное, спокойное. Мне было неудобно. Шея затекла на не своей родной подушке, зря я осталась лежать на спине, нога занемела, но я терпела, боясь пошевелиться и потревожить его. Каждое его движение во сне, лёгкое, почти невесомое, заставляло меня затаивать дыхание, чтобы не разрушить эту хрупкую картину.

Несмотря на дискомфорт, мне была дико приятна эта нежность. Я смотрела на его лицо, расслабленное во сне, на длинные ресницы, на чуть приоткрытые губы, и не до конца верила в реальность происходящего. Он был здесь такой идеальный, со мной, обнимал меня, дышал в такт с моим сердцем. И в то же время казался таким далёким, почти недосягаемым.

Я не должна быть здесь. Это неправильно. Я не заслуживаю.

Голос внутри звучал тихо, но настойчиво, как звук капающей воды, от которого невозможно избавиться.

Нужно было спать. Я устала. День выдался насыщенным — кузница, мастер-класс, его руки на моих, его голос, объясняющий звуковые коды, его улыбка, когда я ударила по заготовке в первый раз. По всем законам бытия я, расслабленная морально, но уставшая физически после тяжёлой работы и утомлённая вечером горячими ласками, должна была вырубиться даже раньше своего жаркого любовника. Но сон не шёл. Глаза отказывались закрываться, а мысли — успокаиваться.

После кузницы мне действительно стало легче. Словно многотонный груз, который я тащила на себе неделями, вдруг упал с плеч. Я чувствовала лёгкость в теле, пустоту в голове, почти забытую радость от простого действия. Я была благодарна Артёму. Он знал, что мне нужно, даже когда я сама не понимала этого.

Но увы. Моя привычка держать всё под личным контролем и нести ответственность за тех, кто мне доверился, не дала мне насладиться этим расслаблением. Она убила весь результат, как сорняк, пробившийся сквозь только что вскопанную землю.

Елена Витальевна часто хвалила меня за то, что я умею выключать эту привычку вне работы. Считала это моим большим плюсом. Многие специалисты, особенно молодые, не выключали психолога даже дома, даже с друзьями. Я тоже плохо умела, но быстро научилась после развода, когда поняла, что анализ каждого слова Игоря разрушает меня изнутри. А сейчас словно откатилась в прошлое. Как же это раздражало.

Я лежала в темноте, чувствуя, как дыхание Артёма касается моей шеи, и видела перед собой не мужчину, которому доверилась, с которым хорошо, а клиента. Клиента, перед которым нельзя показывать слабость и которому нужно непременно помочь. Я не хотела, но анализировала. Каждое его слово, каждый жест, каждая пауза — всё складывалось в картину, которую я не просила.

Его конфликт с подчинённым, который мешает работе. Та напряжённая сцена в кузнице, когда Артём смотрел на Ивана так, будто тот был сломанной деталью в его идеальной, сложной конструкции. Его утомительная обязанность угождать двоюродной сестре, которая явно не ценит чужие границы. Оля, которая названивала в неподходящее время и требовала внимания, будто он был её личным аниматором.

Но сильнее всего меня не отпускали его слова об отце. Они жужжали в голове, как назойливые комары, не давая покоя.

«Отец сказал: «Я надеюсь, ты меня больше не разочаруешь». Я не люблю эту квартиру. Я продал бы её, но не могу».

Хотя… Я ведь не услышала ничего принципиально нового. Ни про сестру, ни про отца. Я знала всё это. Помнила. Тогда, четыре года назад, он рассказывал мне о своей семье с той же горечью, с той же усталостью. Но тогда я была на дистанции. Я видела картину целиком, не впуская её в себя.

А сейчас — другое. Сейчас я лежала в его постели, чувствовала его тепло, вдыхала его запах, и это «знание» вдруг стало личным. И было чертовски жаль, что прошли годы, а ничего не изменилось.

Да, мы тогда работали не с этой темой. Я не копала глубоко в ту сторону, не касалась его отношений с отцом, не пыталась перестроить его модель поведения. Это было не в фокусе терапии. Но по профессиональному самолюбию всё равно ударило. Руки чесались что-то сделать, исправить, не спрашивая, надо ли. Глупо. Непрофессионально. Очень непохоже на меня.

Причём такая реакция была только на Артёма. Из-за других клиентов меня так не лихорадило. Да, слово «лихорадило» лучше всего описывало то, что происходило у меня в голове. Такая я мне не нравилась, раздражала.

Я ведь так хотела запомнить эти выходные как самые лучшие в жизни, не омрачая их лишними, негативными мыслями. Я дышала глубоко, медленно, считая до четырёх на вдохе и до шести на выдохе. Вспоминала техники заземления, которые применяла многократно с клиентами и для себя лично. Ничего не помогало. Сознание словно сломалось, эмоции взбунтовались, разумная часть меня выключилась напрочь.

Хотелось плакать. Но я не могла себе этого позволить. Такой слабой и беспомощной я себя давно не ощущала. Даже в самые тёмные дни после развода я держалась, потому что должна была. Потому что психолог не имеет права разваливаться на части.

Как назло, перед глазами вспыхнули кадры нашей общей с Артёмом слабости. Эпизод, который хотелось вычеркнуть из памяти раз и навсегда. Главное, как Артём помог мне с квартирой, я благополучно забыла. А момент, после которого я хотела завершить терапию с ним, помнился так ярко, словно это случилось вчера.

Как хорошо, что Артём его не помнил. Он и не мог запомнить — напился тогда так, что на ногах едва стоял. Я очень надеюсь, что не помнил.

Мы работали уже полгода. Он радовал первыми успехами. Спал лучше, меньше срывов, даже улыбаться начал. Всё шло хорошо, правильно, как по учебнику. И вот в один момент он сорвался. Первый и единственный раз нарушил сразу два правила работы: пришёл на полчаса позже и пьяный в стельку.

Я проснулась с гудящей головой и ноющей болью во всём теле, словно я спала на асфальте. Артём проснулся за минуту до меня и за пять минут до будильника. Он сидел на кровати, сгорбившись и тёр глаза. Он меня и разбудил своих тихим вздохом. Я положила ему руку на плечо и сказала: — Доброе утро.

Он повернул голову и слабо улыбнулся мне. Он выглядел абсолютно невыспавшимся и в этом была виновата я. Стыд неприятно уколол. Артём должен был сказать, что не очень оно и доброе, что могло быть и лучше или еще как-то намекнуть, что он недоволен, потому что я не дала ему нормально поспать. Но он ничего не сказал, а просто потянулся меня поцеловать. От этого на душе стало еще противнее и целоваться расхотелось, но я не отстранилась.

Артём что-то почувствовал, проницательный, к сожалению.

— Всё хорошо?

Я улыбнулась через силу.

— Из-за работы переживаю. Дошли ли слухи, как меня воспримут после внезапного отпуска.

— Из-за этого не спала?

Я медленно кивнула. Артём взял меня за подбородок, всмотрелся в лицо.

— Ты же в курсе, что не умеешь врать? Но я сейчас сделаю вид, что поверил. Надеюсь, что ты мне позже всё расскажешь. Расскажешь ведь?

Я снова кивнула. Эта реакция его устроила. Он снова улыбнулся, на сей раз хитро и одним движением скинул одеяло.

— Душ и завтрак?

Я мгновенно завелась. Ну вот как он так делает? Как можно быть таким?

— Душ и завтрак.

Через полчаса мы сидели на кухне и пили ароматный кофе. Я на мгновение разрешила себе помечтать, что всё хорошо и такое спокойное утро у нас ещё будет.

— Опять задумалась о чем-то, — Артём своим комментарием ненамеренно вернул меня в тяжелую реальность. Да, задумалась, не могу не думать, тяжело добиться состояния пустой головы, хотя в теории прекрасно знала как это сделать.

— Да, наслаждалась моментом спокойствия перед насыщенным трудовым днем. Хочется запомнить его надолго.

Артём положил свою руку на мою, сжал мои пальцы.

— Мы можем повторить это утро завтра и послезавтра или сделать лучше, — и не дав мне возразить, продолжил: — Вечером сможем встретиться? Я постараюсь закончить пораньше.