— Потому что у тебя хорошая экономка. А не то, что ты подумал. — Клинт повёл носом. — Хотя пахнет и правда вкусно. Но приехал я, естественно, не за этим. — Он оглядел собравшихся. — Поговорим в твоём кабинете.

— Да, хорошо. Дядя, оставляю рыжую на твоё попечение. Если что — кричи, я тут рядом.

— Без тебя разберёмся, — улыбаясь, вернула она мне шпильку.

И мы с Каллахэном отправились в мой кабинет.

— Я его нашёл.

— Кого? Тёрнера? Чёрт, так быстро, Клинт? Ну ты вообще супер, бизон! Не ожидал, что твои ребята справятся так быстро. Плёнка при нём? Он ничего с ней не сделал?

— Нет. Не Тёрнера, по нему мы только начали работать. Дойла.

— Того парня, который исчез из порта вместе со всей семьёй? Так это даже и лучше! — воскликнул я. — Где он сейчас?

— У меня в конторе. Внизу, где архив.

— У тебя там что, камера предварительного заключения?

— Ага. Практически. Койка, кресло, привинченное к полу, дырка в полу вместо унитаза, и решётки. Везде решётки. А сам он сидит на цепи. Как иначе, Фрэнк. — Клинт хмыкнул. — Нет там у меня ничего такого. Просто закуток, заваленный архивными бумагами, и два моих человека его сейчас караулят.

— И давно они его там караулят?

— Да буквально час. — Он посмотрел на часы. — Хотя нет, наверное, уже два. Как только мне его привезли, я сразу поехал к тебе.

— И как ты его нашёл?

— Давай я не буду загружать тебя лишними подробностями. В конце концов, ты же не рассказываешь мне за ланчем, как обстоят дела с финансовой отчётностью нашего «Пути в будущее», а Перри не посвящает тебя в нюансы документооборота по его части. Нет, конечно, если тебе интересно… Но зачем? Меньше знаешь — крепче спишь. Главное, что с тебя восемь тысяч. Столько я заплатил, чтобы всё было быстрее.

— Кому заплатил, мне тоже лучше не знать?

— Именно, мистер Уилсон. Зачем? В случае чего это грехи вашего начальника охраны, а не ваши. Вы ничего не знаете и моим бывшим коллегам с ищейками из ФБР тоже сказать ничего не можете.

— Звучит так, как будто ты подключил к этому делу мафию.

— Нет, не настолько всё плохо.

— Ну хорошо. Восемь так восемь. Что с его женой и дочерью?

— А что с ними может случиться? Всё в порядке. Дожидаются главу семейства в той же съёмной квартире в Балтиморе.

— Хорошо. Ладно, поехали. Только мне нужно вернуться к утру. У меня тут Якокка нарисовался, сидит в гостинице, и наверняка завтра с утра явится на площадь.

— Якокка? Этот мальчик Форда, тот, который с фраерской причёской и в дорогих костюмах?

— Да, он. Он ещё приезжал по поводу патентов на наши системы безопасности.

— Надо же. На ловца и зверь бежит, — задумчиво сказал Клинт, и мы направились к выходу. — Поговорим в машине, — добавил он, одеваясь. — Там, где точно нет чужих ушей.

Едва мы сели в машину, Клинт продолжил.

— Напротив дома, где Дойл снял квартиру, гостиница. Я поселил там моих парней. И они не просто сидят и пялятся в окна его квартиры. Его жена и дочка у нас под колпаком всё время. Кстати, что там за Кевин, с которым твоя рыжая перепутала Отиса? Если хочешь, я могу узнать.

— Зачем?

— Ну мало ли, ты же босс. Ну как тебе важно узнать всю подноготную первой за несколько лет женщины, которая оказалась в твоём доме.

— За моими окнами твои парни тоже наблюдают круглосуточно?

— А как же? Мы твоя охрана, ты наш босс. Привыкайте, мистер Уилсон. Вы уже на такой высоте летаете, что слова «личная жизнь» во многом не про вас.

Ну да, это, к сожалению, верно. Когда ты стоишь сто миллионов, особенно нынешних долларов, безопасность прямо конфликтует с приватностью. Тут Клинт прав. И без этого уже никак нельзя. Иначе рано или поздно так нарвёшься, что закончится вообще всё.

Клинт тем временем продолжил:

— И поверь моему опыту, охрана для его семьи — это не прихоть. Я бы на месте тех, кто ему заплатил, убрал бы и его, и семью. А ну как он что-то рассказал.

— А ему заплатили?

— Да…

Надо же, остались ещё в мире вещи, способные меня удивить. Вроде бы всё вокруг тебе понятно, а потом раз — и мироздание подсовывает тебе этакое. В данном случае совестливого работника локала.

Мистер Дойл, сорок два года, женат вторым браком, дочери одиннадцать. И главная во всей этой истории как раз она.

Говорил он долго, и первые полчаса можно было выбрасывать целиком: он объяснял, какой он хороший человек, и просил не сообщать в приход.

Если это убрать, остаётся вот что.

К нему подошли уже после того, как «Либерти Фёрст» встал под разгрузку. До последнего дня наш пароход шёл в Джерси и оказался в Бруклине только потому, что в Джерси не нашлось места. Значит, времени на всё про всё у них было два или три дня.

Этих двоих Дойл видел первый раз в жизни и сразу понял, что ни в работе порта, ни в делах локала они не понимают ничего — ни по повадкам, ни по тому, как говорили. Причём разговаривали они с брезгливой чванливостью, будто это Дойл к ним пришёл и просит об одолжении.

Просили немного. Строп они принесли свой. Дойлу нужно было взять его, утром выдать той бригаде, которая пойдёт на люк, и не записать в книгу ни приход, ни выдачу. Всё. Никаких разговоров про людей и про время. За это дали две тысячи сразу и обещали ещё две после.

Что это был за строп и почему он разошёлся, Дойл не знал. Он его даже толком не разглядывал. Так ему было удобнее.

Он спросил, что будет. Ему ответили, что уронят машину, испортят груз, встанет разгрузка, а дальше пусть разбираются страховщики. И добавили, что никто не пострадает, потому что под стрелой людей не бывает.

Под стрелой людей не бывает.

И не было бы. Внизу в ту минуту работала вторая бригада, и оказалась она там по чистому совпадению. Не окажись — «Джульетта» упала бы в пустой трюм, и всё кончилось бы смятым железом и остановленной разгрузкой, ровно как Дойлу и обещали.

Две тысячи Дойл взял не на выпивку и не на лошадей. Он взял их на образование дочери — откладывал на это четвёртый год и за четыре года собрал меньше, чем ему дали за один разговор.

А потом в уравнении появилась вторая часть.

Его заела совесть: может ли такой человек, как он, после такого поступка быть хорошим отцом, быть, как он выразился, маяком и примером. Даже удивительно, что докер может выражаться так кучеряво. Ну чисто проповедник.

Сам бы он в полицию, наверное, не пошёл. Хотя кто его знает. Но когда люди Клинта его нашли, мистер Дойл испытал самое настоящее облегчение и дальше пел передо мной, Клинтом и Перри как соловей. Раскололся до донышка.

Фамилий он не знает. На кого они работают, ему не сказали, и он не спрашивал. Приметы дал подробные, вплоть до того, что у старшего не хватало половины левого уха.

А под конец, когда я его уже ни о чём не спрашивал, он вспомнил ещё одно. Эти двое, уходя, говорили между собой, не с ним, и он услышал случайно. Один сказал: Гарри бы это понравилось. Второй ответил: да, если бы молодой его не выгнал.

Дойл повторил это, не понимая, что повторяет, и тут же перескочил на другое. Я заставил его сказать ещё раз. Слово в слово.

Объяснил мне это Перри. Про Гарри Беннетта он мне рассказывал ещё в машине у Хантингтона, когда доказывал, что внук не дед. Беннетт двадцать лет решал у старого Генри проблемы, и решал он их ровно такими способами, каждый из которых находился очень далеко от понятия законности. А в сентябре сорок пятого, приняв компанию, Генри Форд Второй первым делом спустился в подвал и выставил его за дверь вместе со всем сервисным отделом. С тех пор прошло одиннадцать лет. В январе этого года внук вывел «Форд» на биржу и получил за это миллиарды, и вся его работа последнего десятилетия была ровно про то, чтобы фамилию перестали связывать с дедовскими методами.

Вот поэтому это не он.

Человек, который одиннадцать лет отмывал компанию, не станет заказывать то, что при первой же огласке отправит и репутацию, и котировки на дно Марианской впадины. Ради чего? Ради того, чтобы облить грязью парня, компания которого стоит в тридцать раз меньше, чем его? Старина Генри мне не нравится, мы с ним конкуренты и, если называть прямо, враги, но арифметику он считать умеет.