Я вышел на Монтегю и пошёл на запад.

За спиной, там, где Монтегю упирается в Фултон, третий год всё сносят. Квартал за кварталом, под новый гражданский центр: дома стоят с выбитыми окнами и ждут очереди, между ними уже пустыри, засыпанные битым кирпичом, а по вечерам оттуда тянет пылью. Говорят, там сделают парк и новый суд. Пока там лежит примерно триста домов, и по ним ходят с ломами.

От ступенек Монтегю-Корта до «Босерта» четыре квартала, минут десять шагом, и всё по одной улице. Раньше я эти десять минут не проходил ни разу.

Контору напротив как раз закрывали: приказчик крутил ключ в решётке, а из дверей выходили последние, застёгиваясь на ходу. Дальше по правой стороне гасили витрины, оставляя дежурные лампочки, и от этого манекены за стеклом становились похожи на людей, которых заперли и забыли. В аптеке на углу свет ещё горел. Там внутри длинная стойка с газировкой, и за ней сидели трое: двое над молочным коктейлем, третий над чашкой кофе.

Темнеет уже в семь. Утренние люди все ушли, вечерние ещё не вышли, и на тротуаре покамест просторно.

Итак, мы имеем то, что имеют нас.

И как раз тогда, когда мне нужно лететь в Европу на парижский автосалон. И как раз тогда, когда мне нужно лететь в Европу на презентацию коллекции Алессандры. И как раз тогда, когда я должен лететь в Европу, чтобы лично наливать маклерам на Балтийской бирже и жать руки тамошним владельцам портов.

Мне нужно заниматься этим, а не оплачивать похороны двух докеров и мастырить схему, как выйти из этой ситуации с репутацией не в районе плинтуса.

И машина, которую увели у меня от подъезда.

Дальше пошли банки. Их тут подряд четыре или пять, целый ряд: колонны, гранитные цоколи, бронзовые двери в два человеческих роста. Днём в них ходят как в церковь, а сейчас за решётками горели только дежурные лампы, и на весь этот мрамор смотреть просто некому.

Над магазинами живут. Окна вторых и третьих этажей уже светились, а шторы задёрнуть не успели, Правда ничего особо не видно, только потолок и люстру, но приложив воображение легко можно представить людей накрывающих на стол. Кто-то играл на пианино, плохо, с остановками, — судя по всему, ребёнок, которого посадили заниматься перед едой.

Впереди, на углу Гикс, светился «Босерт».

В вестибюле негромко мурлыкало радио, где-то за стойкой. Айзеншпис стоял у конторки над раскрытой книгой, увидел меня и пошёл навстречу, на ходу убирая карандаш в нагрудный карман.

— Ага, — сказал я. — Ты-то мне и нужен.

— Мистер Уилсон, а вы мне. Вам просили передать.

Он вернулся к стойке, нагнулся и достал конверт.

Плотная кремовая бумага с тиснёным краем. Снаружи ни буквы. Не заклеен.

— Кто просил?

— Мистер Уилсон, я не могу вам этого сказать.

— Айзек.

— Меня очень просили не говорить. — Он развёл руками, оставаясь при этом на месте. — Настоятельно просили.

— У меня сегодня очень скверный день.

— Я видел вечерние газеты, мистер Уилсон. Мне очень жаль.

Он не стал добавлять к этому ничего.

— Айзек, ты же понимаешь, что я могу купить эту гостиницу? Зачем тебе ссориться с будущим работодателем?

— Тогда тем более, мистер Уилсон. — Он даже приосанился. — Вам точно не будет нужен администратор, который настолько никуда не годится, что по первому нажиму раскрывает личность постояльца.

Я посмотрел на него.

— Что-нибудь ещё для вас сделать? — спросил он.

— Да. Придержи мне столик. Поднимусь переодеться и спущусь.

— Разумеется, мистер Уилсон.

Я отошёл к креслам у окна и вытащил карточку.

Та же бумага, тот же почерк — крупный, чернилами, без единой лишней завитушки.

«Седьмая авеню-Саут, 178. В десять».

Я перевернул её. С обратной стороны ничего.

Седьмая авеню-Саут — это уже Манхэттен, Виллидж, и что стоит под номером сто семьдесят восемь, я не знал.

Часы над стойкой показывали без четверти семь.

— Мистер Уилсон, — сменщик Армандо поднял фуражку, здороваясь, и я ответил на это лёгким кивком.

Вид из окон моего номера всё так же великолепен. Вечерний город потихоньку одевает свой яркий костюм. Нью-Йорк никогда не спит, и Бруклин, особенно в этой его части, не исключение. Одноэтажные респектабельные районы, воплощение мечты американцев нескольких поколений, могут позволить себе роскошь погаснуть на ночь. Этот же — нет. Никогда.

И порт, в который мне пришлось ехать утром, тоже не спит. Тони Анастазио кинул красивые слова о том, что докеры остановились, и они действительно прекратили работу. Но сейчас, спустя несколько часов после того, как двоих их приятелей увезли в морг, работа снова возобновилась. За солидарность с мёртвыми не платят.

Так что порт работает и хорошо освещён.

Пару минут я потратил на душ, потом ещё столько же на выбор костюма на вечер. Конечно, можно, как и большинство офисных обитателей этого города, не менять ничего, чай не барышня. Но какая разница, сколько рубашек и брюк горничная заберёт в прачечную и на глажку. Так что вот этот лёгкий костюм подойдёт.

Телефон стоял на столике у кровати. Я снял трубку и назвал номер Перри.

— Да?

— Это я. Я обещал позвонить, если поеду. Еду.

— Куда?

— Манхэттен. Виллидж.

Пауза длилось ровно столько сколько нужно человеку, чтобы решить не задавать второй вопрос.

— Рыжая? — спросил Перри.

— Спокойной ночи, Перри.

— Сегодня у нас замечательные бифштексы с кровью, мистер Уилсон.

— Отлично, сразу парочку. И что на гарнир?

— Пюре, конечно пюре, мистер Уилсон. Много сливочного масла, пармезан. Всё как вы любите. И маринады. Для хруста.

— Прекрасно, так и сделаем.

— Виски? Пиво?

— Пожалуй что нет. Мне потом в клуб. Там и выпью.

— Отличное решение, сэр!

— Манхэттен. Седьмая авеню-Саут, сто семьдесят восемь.

Водитель такси кивнул, опустил флажок, и мы поехали.

На Кэдмен-плаза стройка стояла тёмная, с одним прожектором над воротами, и за забором в свете этого прожектора торчали стены без крыш. Потом пошёл заезд на мост, и машина полезла вверх между каменными арками.

С середины моста вид открывается такой, за который в этом городе платят. Слева гавань, справа город, впереди Манхэттен во весь рост, и понизу, под настилом, идут поезда.

Потом мост кончился, и начался Манхэттен: узкие улицы, глухие стены складов, пожарные лестницы, редкие в этот час грузовики. Водитель за всю дорогу не сказал ни слова.

Без пяти десять водитель притормозил и встал, не доехав до места.

— Приехали, мистер. Дальше вон оно что.

Впереди, у самого входа, стояли два такси, и в них грузилась компания человек в восемь. Грузилась долго. Кто-то сел не в ту машину, его вытаскивали, все смеялись, одна из девушек уронила сумочку и села на корточки её собирать, а второй таксист опустил стекло и объяснял всем сразу, что он думает о таких вот клиентах.

Я расплатился и вылез ярдах в тридцати не доезжая.

Седьмая авеню-Саут в этом месте широкая, машины идут в четыре ряда и не останавливаются вообще никогда, так что первое, что я услышал, — это шины по мокрому асфальту. Незадолго до того тут прошла поливальная машина, и асфальт ещё блестел.

Тридцать ярдов я прошёл пешком.

Между домами тут щели: узкие проходы к задним дворам, куда выкатывают баки. У одного такого прохода створка ворот была отведена, и внутри, в темноте, стояли и разговаривали. Голоса, три или четыре, вполголоса, с той короткой смешливостью, которая бывает у людей, договорившихся вести себя тихо.

И оттуда тянуло.

Сладковато, травяно, так что не спутать ни с чем. Из прохода на тротуар этот запах почти не выходил — стоял там, внутри, между двумя кирпичными стенами.

В будущем этот запах плотно окутает американские города. Настолько плотно, что в Лос-Анджелесе будут кварталы, где его чувствуешь с балкона верхнего этажа гостиницы. Америка перед этой заразой в итоге капитулирует.

Сейчас же власти борются. Два месяца назад Эйзенхауэр подписал закон, по которому за то, что они там передают друг другу, первый срок начинается с двух лет. Без права на условное.