Маэдос провел их немного по песку к рощице искривленных деревьев, сгорбившихся от постоянного ветра с моря. Роща стояла в луже солоноватой воды, густо заросшей тростником. Волны набегали на берег и посылали рябь в эту бухту. С ветвей свисали лианы. Ольва разглядела массивную фигуру капитана Абрана, стоявшего по колено в воде, и сначала не могла понять, жив он или мертв. У упавшего священника на шее была петля из лозы.

Увидев приближающуюся Ольву, он ухватился за лозу и стал звать ее.

"Скажи им, что я не причинил тебе вреда! Я хорошо с тобой обращался!"

"Ты не был так добр ко мне", - заметила Торун.

"У меня не было выбора!" - умолял Абран, - "Я ничего этого не выбирал!" Он задыхался. "Это душит меня!"

"Что же это будет?" - спросил Маэдос. "Должен ли он жить или умереть?" Принц поднял руку, и лоза сомкнулась на Абране. Он задыхался, как Бор в тени Фоссвуда. Мысль о том, что она обладает такой властью, привела Ольву в ужас: держать на волоске жизнь человека и знать, что одно слово в любую сторону может погубить или пощадить его. Кто она такая, чтобы отвечать на такой вопрос? Она не могла выбирать.

"Он... он священник", - ответила Ольва. "Он сказал мне, что он священник, а священника Заступников обижать запрещено!"

"Священник. Это правда, вор?"

"Да! Да!" Абран задыхался.

Лицо Маэдоса стало серьезным, а в глазах появился странный огонек. Он снова поднял руку и заговорил более сурово, чем Ольва слышала раньше. Он отдал команду пустому воздуху. "Заступники, услышьте меня. Именем моего отца я говорю: этот смертный недостоин вашего милосердия, недостоин вашей заботы, недостоин вашей защиты. Отрекитесь от него!" Абран громко застонал, словно слова принца ранили его.

"Этот смертный больше не священник. Я спрашиваю еще раз - заслуживает ли он жизни? Мне он кажется недостойным. Он жесток и бессердечен. Он убивал ради наживы. Он крадет у Некрада и состоит в сговоре с еще большими ворами. Он причинил боль тебе и твоим близким, Ольва. Он должен умереть?"

Всю свою жизнь она пряталась в Эрсфеле, боясь опасностей внешнего мира. Теперь одна из этих опасностей была в ее власти, и она имела над ней власть. Абран обидел Торун, он служил тем, кто захватил Дервина. Он был вором, а еще хуже - торговцем кровью. Он заслуживал смерти, не так ли? Он заслуживал осуждения. Но от одной мысли, что именно ей придется выносить этот приговор, ее передернуло. Кто она такая, чтобы судить этого человека?

"Я... я не хочу такой чести. Возможно, вам приятно называть меня леди, и я знаю, что вы делаете это, чтобы похвалить моего брата, но я не хочу, чтобы кто-то жил или умирал по моему слову. Вы - принц этой земли, а значит, вам и судить".

"Тем не менее, - сказал Маэдос, - выбор за тобой".

Абран попытался заговорить, но удушающая лоза прервала его.

Она должна быть милосердной. Она хотела быть милосердной. Но кто–то, возможно, даже принц Маэдос, прямо здесь, на этом самом пляже, однажды проявил милосердие к Бору. Милосердие без искупления является пустым звуком; это вера в то, что доброта будет вознаграждена. Возможно, когда-то она и смогла бы обрести такую веру, но не сейчас. Если она будет милосердна к Абрану, то как может быть уверена, что он не причинит вреда кому-то другому?

Если бы Люльф Мартенс или Бор были здесь в ее власти, она бы не колебалась.

Она покачала головой, но не смогла заставить себя произнести эти слова. Вместо этого заставила себя смотреть, как нога Абрана стучит по песку, и, дрогнув последний раз, замирает. Лоза отпустила труп, и он безвольно упал на землю.

Маэдос повернулся к Ольве. "Может, вернемся к празднеству?" Его мрачное и надменное поведение исчезло, и он снова стал веселым эльфом, который спас ее, но теперь его веселье казалось ей неприятным, как будто он насмехался над ней за то, что она чувствовала тяжесть принятого решения.

"Нет", - сказала Ольва. "Мы... мы должны похоронить его".

Принц рассмеялся. "Поступай так, как требуют обычаи твоего народа. Когда закончишь, позови, и один из моих сородичей отведет тебя в место, где ты сможешь найти покой". Он скрылся в лесу.

Торун ничего не сказала, но помогла Ольве отнести тело Абрана на небольшое расстояние от берега, где змеи не смогли бы добраться до останков. На острове не было Священного леса, но они вырыли неглубокую могилу в рыхлой почве. Торун притащила камень на место, чтобы отметить могилу, и нацарапала на нем изображение грааля– чаши мудрости - знак Заступничества.

"Ты называла его благочестие бесчестным, - тихо сказала Ольва.

"Я не хочу, чтобы он меня преследовал. Он может иметь свою историю, если это поможет ему спокойно спать."

Насыпь из утрамбованной земли приподнимала дорогу над черной грязью болот Кладбища. Эта часть дороги была достаточно ровной, что было милостью для Альфа. Целебные зелья могли помочь лишь немного, и каждый толчок повозки отдавался новой болью в позвоночнике. Не помогало и то, что ему приходилось делить повозку с настоятельницей Марит. Каждый раз, когда повозку трясло, Альф ругался, и каждый раз, когда он ругался, аббатиса бросала на него неодобрительный взгляд и начинала новый круг молитв.

К третьей вехе у Альфа закончились проклятия, и ему пришлось придумывать новые. К четвертой он устал от игры и уставился на волнистые пустоши. Стражники двигались настороженно, длинные копья были готовы пронзить любую затаившуюся нежить. К ночи, даже если повозка пойдет медленным шагом, они окажутся за пределами Кладбища и попадут в Новые Провинции.

Вдали над болотом возвышалась самая крайняя из дозорных статуй дракона-стража, изгибаясь к северу, словно коготь какого-то погребенного зверя. Остатки лагеря Лиги на северном фланге были где-то там, затерянные в грязи. Статуи стражей были мощным магическим оружием. Когда-то болота дрожали, когда драконы изрыгали заряды магической энергии, не давая осаждающим атаковать город. Теперь все было тихо. Каменные драконы погибли вместе с лордом Боуном.

Если бы эти драконы проснулись, Некрад снова стал бы неуязвимым. Он гадал, сможет ли Блейз со всеми его тайными штучками и запретными знаниями, активировать защиту. Блейз должен был подумать об этом. Он вообще обо всем думал.

Настоятельница проследила за его взглядом, устремленным через болото. "Верь в Заступников, - посоветовала она, - а не в дела зла".

"Это не работа Боуна. Их построили эльфы-колдуны". Альф поплотнее закутался в меха; если уж ему приходилось сидеть в этой проклятой повозке и смотреть, как мир медленно катится мимо, то, по крайней мере, он мог устроиться поудобнее.

"Все это должно быть снесено. Это источник греха и разложения. В Саммерсвелле, в определенных кругах, считается модным иметь сокровища из Некрада в своем доме. Они жаждут мерзких вещей, созданных с помощью колдовства. Такая жадность ведет по опасному пути к смертному греху".

Альф хмыкнул. Его собственная мерзкая вещь - меч Разрушитель Чар - лежала в металлической шкатулке под его сиденьем.

"Есть места, сэр Альфрик, тайные сборища, где грешники подражают эльфам-колдунам. Они одеваются как демоны, которых вы так справедливо победили, и занимаются неописуемым развратом". Марит постучала костлявым пальцем по своему колену. "Увы, ни у кого из Девяти не хватает смелости выступить против такого греха. Вы, противостоявшие злодею в его собственной крепости, закрываете глаза на разврат у себя дома. Жаль, Пейр погиб - он был единственным среди вас, кто имел веру?"

"Вы не знали Пейра, - сказал Альф, - и вам не следует говорить о том, чего не знаете". Вера Пейра была глубока, но она была в людей, в Девятерых и их общее дело, а не в духов и Заступников.