Кесарь Запада молча смотрел на пробитую твердыню, принимая горькую правду. Настоящая власть больше не ковалась в германских кузнях и не даровалась лицемерным благословением Рима. Истинный престол силы возвышался сейчас в Вероне. Северный пастырь, приславший огненные трубы, держал Империю за горло крепче стального капкана. Платить за чудесное оружие приходилось отборным серебром, уступать угодья, даровать вольные грамоты. Жадность облаченного в сутану дельца не знала пределов, но результат наглядно дымился впереди и стоил каждой потраченной монеты.

Взгляд суровых ястребиных глаз скользнул по развалинам. Вдали ратники деловито добивали стонущих миланцев, над пепелищем собиралось воронье. Нужно немедленно слать свежих гонцов в Ломбардию. Требовать больше пороха, скупать новые пушки, пока остальные короли не постигли суть изменившегося мироздания. Веронский владыка пугает больше самой преисподней, но крепкий союз с чудовищем — верный путь к мировому господству, когда небеса окончательно оглохли к молитвам.

Стук деревянных киянок гулко разносился над речными водами. Каменная пыль оседала на дорогих сукнах, въедалась в меха. Возведение великой королевской часовни не замирало ни на миг. Тяжелые колеса надсадно скрипели, волоча наверх неподъемные гранитные блоки. Пот градом катился по лицам трудящихся, мускулистые спины блестели на осеннем солнце.

Подошел к свежей кладке. Провел голой ладонью по шершавому тесаному шву. Холодный камень вселял глубокую уверенность в незыблемости божественного замысла.

Терновый венец, выкупленный за баснословное серебро у византийцев, ждал достойного ларца. Высокие стрельчатые арки стремительно тянулись к серому небу, готовясь принять витражные стекла.

— Добро сработано, мастер, — голос прозвучал ровно и властно. — Своды выдержат вес?

— Выдержат, государь, — зодчий низко поклонился, пряча уставшие глаза. — Камень ложится ровно. Раствор замешан на яичном желтке и чистой совести. К весне подведем под крышу.

Удовлетворенный кивок послужил знаком для казначея. Золотые монеты щедро посыпались в мозолистые ладони мастера. Труд во славу небес требовал безотлагательной и щедрой платы.

Спуск по узкой винтовой лестнице вел в крипту, в холодную тишину молельни. Мирская суета осталась за тяжелыми дубовыми дверями. Строгий пост длился седьмую седмицу. Плоть истончилась, черты лица пугающе заострились. Рубцы от плети на спине непрерывно саднили, напоминая о бренности земного существования.

Опустился на колени перед простым алтарем. Стертые плиты обожгли холодом. Запах густого ладана причудливо мешался с едким духом запекшейся крови. Грубая власяница жестоко впивалась в тело под синим бархатным плащом, богато расшитым золотыми лилиями.

Слова покаяния зашелестели на пересохших губах. Молитва текла непрерывным, монотонным потоком. Впереди покоился прозрачный хрустальный ковчег. Острые шипы венца прятались за надежной преградой. Золотая корона покорно лежала рядом на скамье, забытая перед ликом вечности.

Внезапный лязг железных петель разорвал священную тишину.

Гулкие шаги многократно отразились от низких сводов. Тяжелые сапоги стучали по плитам пугающе быстро, откровенно сбиваясь на бег.

Повернул голову. Глаза вспыхнули ледяным гневом. Нарушить уединение в часы покаяния — тяжкое преступление.

К алтарю спешил верховный канцлер. Лицо сановника казалось белее мела, дыхание сбилось в сиплый хрип. Следом вооруженная стража грубо волокла человека в изодранной францисканской рясе. Лицо монаха покрывала серая гарь, на растрескавшихся губах пузырилась кровь. Несчастный бился в хватке стражников, хрипло бормоча жуткие проклятия.

Канцлер тяжело упал ниц.

— Прости, государь. Гонец прибыл из Вечного Города и от стен Милана. Принесенные вести страшат пуще чумы. Первобытное зло вырвалось из преисподней.

Медленно встал с колен. Шерсть власяницы вновь резанула по свежим ранам, но на лице не дрогнул ни единый мускул. Взмахом руки велел страже отпустить пленника. Монах рухнул на гранит, судорожно целуя подол королевского плаща.

— Говори, брат. Какая скорбь заставила забыть почтение к святому месту?

— Милан пал, государь! — голос гонца отчаянно задрожал, срываясь на рыдания. — Твердыня обратилась в пепел! Войска проклятого кесаря Фридриха не стали рубить лес для осадных башен. Не стали рыть подкопы. Император привел под высокие стены медных бестий!

Монах закашлялся, выплевывая на чистый гранит сгусток сажи и сукровицы. Страх в расширенных глазах граничил с полным безумием.

— Изрыгающие слепящее пламя трубы метали железные шары! Камень дробился в пыль. Небо над Ломбардией почернело от вонючего дыма. Демонический огонь отказывался гаснуть от воды. Лип к доспехам, прожигал до костей! Конница пошла на вылазку… и была сметена в одно мгновение. Оторванные конские головы, куски тел… Все втоптано в черную гарь!

Канцлер трясущимися руками поспешно протянул запечатанный тубус.

— Богомерзкие орудия созданы в Вероне. Местный пастырь окончательно отвратился от света. Город превращен в коптящую кузню сатаны. Древние колокола сорваны со звонниц, переплавлены в медные пасти.

Забрал пергамент. Жестко сломал сургучную печать с гербом понтифика. Паническое донесение тайных соглядатаев пестрело кривыми, торопливыми строками.

Посланный Римом легат жестоко умерщвлен прямо на паперти главного собора. Две сотни наемных копий разорваны в клочья железным дождем. Изломанный труп легата прибит к дубовым вратам коваными гвоздями.

Но худшее таилось в самом конце послания.

— Рим обезглавлен, — слова прозвучали под сводами крипты глухо, подобно могильному кому земли. — Наместник Петра найден мертвым в Латеранском дворце. Лицо почернело, тело скрутило судорогой. Золотая чаша смердела горькой отравой. Святой Престол пуст. Кардиналы в ужасе бегут из Вечного Города.

Тишина стала невероятно тяжелой. Благостный дым кадила больше не приносил успокоения. В ушах явственно слышался треск горящих заживо людей.

Верона. Некогда славный город обратился в гниющую язву. Епископ открыто бросил вызов небесам. Владыка пугающей мощи, способный безнаказанно стирать в порошок древние твердыни и травить наместников Бога. Слухи о серебряном драконе, охраняющем покой веронского отступника, больше не казались пьяными бреднями. Зрела огромная угроза.

Шагнул вплотную к алтарю. Пальцы крепко сжали хрусталь ковчега. В душе стремительно разгорался ревущий пожар праведного гнева. Тьма искусно использовала жадность кесаря Фридриха, бесперебойно поставляя медную смерть в обмен на власть и серебро. Гордая Империя стала послушным псом веронского чудовища.

— Созвать маршалов, — приказ ударил по ушам присутствующих ледяным бичом. — Поднять по боевой тревоге могущественных баронов Нормандии, Тулузы и Шампани. Созвать магистров святых рыцарских орденов.

Корона медленно водрузилась на голову. Тяжесть золота властно призывала к действиям. Трусливое падение Рима вынуждало искать карающий меч в другом месте.

Зал великого совета быстро наполнился оглушительным лязгом кавалеристских шпор. Бряцание тяжелых кольчуг и хриплое дыхание суровых полководцев вытеснили дворцовую тишину.

Широким жестом развернул на дубовом столе подробную карту. Указательный палец тяжело опустился на север Италии, властно сминая старый пергамент.

— Верона.

Слово прозвучало подобно удару молота по наковальне. Никакого смирения. Полное отсутствие евангельской кротости. Маска вершителя судеб плотно легла на лицо.

Подробный рассказ об ужасах разрушенного Милана и отравлении понтифика обрушился на собравшихся ледяным водопадом. Возмущенные крики сотрясли витражи. Звон выхватываемых из ножен фамильных мечей слился в кровожадную песню.

— Дадим ли мы ломбардской гадине плодить скверну⁈ — взревел герцог Бургундский, покрытый шрамами ветеран. Кулак в латной рукавице с грохотом обрушился на столешницу. — Мои рыцари готовы выступать! Соберем тяжелую конницу, перейдем Альпы и раздавим еретиков копытами дестриэ!