В пещере воцарилось тяжелое, удушливое молчание. Каждый из выживших вспоминал то утро. Серебряную искру в небесах, превратившуюся в исполинского зверя. Аргент не просто жег; он выжигал саму память о прошлом.

— Император Фридрих был последним, кто удерживал этот мир от падения в бездну, — Ульрих поднял голову, и в свете углей блеснули слезы. — Теперь же бездна пришла сама. Она одета в базальт и пахнет известью. Вы слышали этот гул, граф? За лесом?

Людвиг кивнул. Этот звук преследовал их весь путь через скалы. Монотонный, ритмичный стук множества молотов. Тракт. Богомерзкая дорога Крида, коя росла прямо на глазах, вгрызаясь в плоть гор. Там, где вчера еще была непролазная чаща, ныне ложились ровные, черные плиты.

— Дорога не остановится, — изрек Людвиг. — Она дойдет до наших замков, до наших деревень. И в каждом городе, коий он захватит, Крид воздвигнет свои Академии. Я видел пленных рыцарей… Те, кто выжил, ныне таскают камни под бичами отроков-инженеров. И самое страшное, барон… Самое страшное — они не бунтуют. Они смотрят на эти чертежи с тем же ужасом и восторгом, с каким смотрят на лик антихриста.

— Говорят, в Италии люди более не умирают от лихорадки, — подал голос из темноты старый сержант, кутавшийся в лохмотья. — Говорят, Крид дает им воду, чистую, точно горный хрусталь, и лечит раны огненным вином. Что их отроки читают книги, а не псалмы, и знают, как движутся звезды…

Людвиг резко обернулся, и в его единственном глазу вспыхнул остаток прежней ярости.

— Чистая вода не заменит спасения души, болван! Что толку в долгой жизни, ежели она превращается в служение машине? Крид не просто убивает нас. Он стирает саму суть рыцарства. Кому нужны наши замки, ежели его баллисты сносят их за один час? Кому нужны наши клятвы, ежели его расчеты вернее любого слова чести?

Ветер снаружи усилился, принося звуки далекого парового свиста. Где-то там, внизу, во тьме долины, двигались исполинские механизмы Мастера Фомы. Тракт неумолимо полз на Север, сжирая старую Германию.

— Мы — призраки, — прошептал барон Ульрих, глядя на свои обожженные ладони. — Мы — обломки кораблекрушения в океане, коий решил замерзнуть и стать ровной дорогой.

— Нет, — Людвиг поднялся, опираясь на обломок копья. — Мы — свидетели. Свидетели того, как умирает Бог под пятой геометрии. Ежели кто из нас выживет, пусть донесет до Парижа, до Лондона, до самых окраин: Зверь из Мессины не ищет земель. Он ищет переустройства самой плоти мира. И против его серебряного дракона и стальных машин нет иного щита, кроме полного забвения.

Граф вышел к самому краю пещеры. Внизу, в разрыве облаков, светилась огнями стройка. Инсбрук более не был городом; он стал узлом. Гигантским, светящимся масляными фонарями узлом в паутине Крида. Ровные ряды новых домов, дым мануфактур и черная лента Тракта, уходящая за горизонт.

Дождь над Парижем шел вторую седмицу — тяжелый, серый, пропитанный холодом осенней Сены. Вода стекала по горгульям собора Нотр-Дам, превращая их каменные оскалы в маски вечного плача. В чертогах Лувра, за высокими стрельчатыми окнами, затянутыми бычьим пузырем и редким слюдяным листом, царил сумрак, коий не могли разогнать даже дюжины восковых свечей.

Король сидел у камина, набросив на плечи тяжелую мантию, подбитую горностаем. Пальцы, привыкшие сжимать эфес меча и четки из ливанского кедра, ныне зябко тянулись к огню. Поленья трещали, выбрасывая снопы искр, но тепло казалось притворным, неспособным согреть душу, омытую ледяным ужасом последних вестей.

На столе, рядом с золотым кубком, лежал свиток. Пергамен был опален по краям, а текст, начертанный дрожащей рукой выжившего клирика, повествовал о вещах, кои не могли уложиться в разум христианского монарха. Инсбрук пал. Не в честном бою, не под грохот стенобитных машин и не после долгой осады. Он просто перестал существовать, обратившись в озеро расплавленного камня и седого пепла.

Направился к окну, вглядываясь в пелену дождя.

Внизу, во дворе, замерзшие стражники кутались в плащи, а над городом высились шпили церквей. Вся эта мощь, всё благолепие Франции ныне казались хрупкими, точно кружево в руках великана. С севера и востока доносились слухи о «Звере из Мессины», о человеке, коий не ищет спасения души, но ищет власти над самой материей мира.

— Вы слышали, сир? — голос великого магистра тамплиеров, стоявшего в тени гобелена, был глух и полон подавленной ярости. — Говорят, рыцари Лиги горели в своих панцирях, точно дрова в печи. Говорят, серебряная тень накрыла небо, и само солнце померкло перед дыханием ада. Фридрих мертв, и Империя ныне — лишь пепелище, на коем Крид кладет свои ровные черные плиты.

Король обернулся. Лицо его, бледное и осунувшееся от постов и бдений, ныне выражало лишь безмерную усталость.

— Плиты… — прошептал Людовик. — Все говорят о дороге. О Тракте, коий растет из земли подобно каменному змею. Мне сказывали, что в Италии люди более не боятся ночи. Что улицы Рима сияют масляным светом, а вода течет в дома по трубам, лишенная всякой скверны. Что отроки в школах Крида не учат «Credo», но учат силу рычага и векторы тяги.

Сделал уверенный шаг к столу, коснувшись пальцами опаленного свитка.

— Магистр, скажите мне… Может ли быть так, что Бог покинул нас? Что этот бессмертный зодчий нашел иной путь к раю — путь, построенный не на молитвах, а на базальте и паре? survivors шепчут о «рычаге», коим Крид обещал перевернуть землю. Они говорят о «гигиене», коя продлевает жизнь плоти до ста зим. Что есть наш мир перед лицом такой ереси, ставшей истиной?

Магистр вышел на свет, и блеск его кольчуги показался тусклым, почти ничтожным.

— Сие не ересь, сир. Сие есть конец времен. Посланцы из Прованса вещают, что купцы более не хотят платить за благословение путей. Они хотят Тракт. Они видят, как по гладкому камню повозки Фомы летят без лошадей, изрыгая белый дым. Наше рыцарство — цвет Франции — готовится к войне, но как воевать с тем, кто бьет за версту свинцовым шаром и выжигает целые полки огненным дыханием дракона? Тяжелый доспех стал ныне не защитой, а смертной ловушкой.

Людовик тяжело опустился на резное кресло. Взор его был устремлен в огонь камина. Он вспоминал свои молитвы, свои клятвы защищать веру. Но вера требовала чудес, а Крид предлагал расчет. Чудо было редкостью, милостью, снисходящей на единиц. Расчет же был общедоступен, ясен и холоден.

— Мне принесли отчет о лекции в Риме, — негромко произнес король. — Крид поднял тысячефунтовый камень одним движением ладони, используя кусок стали и точку опоры. Он сказал ученикам, что здоровье — есть техническое состояние плоти. Что мы — детали механизма. Магистр, вы понимаете весь ужас этих слов? Ежели человек — деталь, то Бог — лишь механик, коего можно заменить лучшим мастером.

Направился к камину, бросив в пламя сухую щепку.

— В Инсбруке дракон Аргент сожрал рыцарей Лиги не ради крови, а ради места. Крид строит там Академию. На костях наших братьев он возводит залы, где будут изучать состав драконьей желчи и силу кипящей воды. Он не желает земель — он желает переустройства самой человеческой природы. В Италии люди живут долго, сытно и в тепле. И за этот комфорт они готовы отдать свои души без остатка.

Король замолчал, и тишина в зале сделалась гнетущей. Слышно было, как дождь неистово бьет в стены Лувра, точно пытаясь смыть саму память о прошлом величии.

— Мои бароны требуют похода, — продолжил Людовик. — Они жаждут славы и отмщения. Но я вижу чертежи, кои присылают наши лазутчики. Я вижу баллисты, выпускающие двадцать болтов в минуту. Я вижу мушкеты, пробивающие любой панцирь. Наше войско — это лес, ждущий лесного пожара. Мы — призраки прошлого, магистр. Мы стоим с мечами против пара и с молитвами — против математики.

— Значит, вы не выступите, сир? — в голосе магистра послышалось горькое разочарование.

— Я выступлю, — Людовик поднял голову, и в глазах его сверкнул остаток королевской гордости. — Но не с мечом. Я вышлю посольство. Я хочу знать… Я должен знать, есть ли в этом новом мире место для чести. Или же мы все обречены стать лишь смазкой для шестерен в исполинской машине Виктора Крида. Пошлите гонцов к границам Италии. Пусть ищут встречи с Джованни или самим Фомой. Предложите золото, предложите мир. Мы должны понять, как строить свои дороги, прежде чем дорога Крида перечеркнет Францию.