Сделал шаг к черному монолиту и коснулся его пальцами в латной перчатке. Холод камня отозвался привычным спокойствием.
— Сей камень неподъемен для любого из вас. Даже десяток сильнейших мужей Рима не смогут сдвинуть его с места, не надорвав жил. Означает ли сие, что человек слаб? Нет. Сие означает лишь то, что человек еще не научился использовать разум как точку опоры.
Взял длинный стальной брус, лежавший у подножия помоста, и подвел его конец под край мраморной глыбы. Под брус был заблаговременно подложен малый гранитный куб — опора, смещенная почти вплотную к грузу.
— Внимайте и запоминайте, ибо сей урок — основа всего, что мы строим. Сила — есть произведение массы на ускорение, но Власть — есть умение распределить эту силу во времени и пространстве. Взгляните на этот рычаг.
Нажал на длинный конец стального бруса одной лишь ладонью. Без видимого усилия, плавно и торжественно, тысячефунтовый монолит оторвался от пола, вызвав по залу волну восторженного шепота.
— Расстояние от точки опоры до точки приложения моей руки в десять раз превышает расстояние от опоры до камня, — пояснил Крид, удерживая груз в равновесии. — Согласно законам исчисления, я выиграл в силе ровно столько, сколько проиграл в пути. Се есть формула рычага:
F1 на L1 = F2 на L2
Где F — есть прилагаемое усилие, а L — плечо рычага. Мир более не кажется вам незыблемым, когда в ваших руках сосредоточена мощь, умноженная разумом.
Отпустил рычаг, и камень с глухим, громоподобным стуком вернулся на место, заставив пол Академии содрогнуться.
— Но власть над камнем — лишь начало. Вы спросите: при чем здесь устройство государства и долголетие подданных? — Направился к первой скамье, заглядывая в глаза молодому отроку, чьи пальцы были испачканы чернилами. — Каждый из вас — есть деталь огромного механизма. Ежели деталь гнила, покрыта ржавчиной невежества или разрушена болезнью прежде срока, весь механизм дает сбой. Слабый и больной народ — есть короткое плечо рычага. Правитель, опирающийся на прах и немощь, вынужден тратить неимоверные усилия, дабы удержать корону, и в итоге неизбежно гибнет под весом собственного груза.
Повернулся к залу, широко разведя руки.
— Мы строим Тракт не просто ради торговли. Мы строим систему, где каждый человек — есть надежная, долговечная опора. Почему я заставляю вас омывать руки огненным вином и пить воду только из закрытых акведуков? Потому что жизнь каждого мастера — есть инвестиция в будущее. Человек, живущий восемьдесят зим и сохранивший остроту ума, принесет империи вдесятеро больше пользы, нежели десяток юнцов, сгоревших от лихорадки в двадцать лет. Продление жизни — не милость бога, а результат чистоты и выверенного питания. Здоровье — есть техническое состояние плоти, коя обязана служить долго.
В зале воцарилась такая тишина, что слышно было, как жужжит муха у высокого окна.
— Власть над миром обретет не тот, у кого больше мечей, а тот, кто создаст самый эффективный рычаг, — голос стал тише, приобретя вкрадчивую, опасную глубину. — Образованный народ, защищенный от болезней и живущий в достатке, становится тем самым бесконечным плечом рычага, с помощью коего мы перевернем саму историю. Мы вытесним смерть из городов, заменим рабский труд силой пара и заставим горы расступиться перед Трактом. Но для сего вы должны забыть о «чудесах». Чудо — есть лишь непознанная закономерность.
Сделал шаг к Джованни и взял у него медный циркуль, высоко подняв его над головой.
— Сей инструмент — святее любого креста. Он не лжет. Он не требует покаяния. Он требует лишь верного замера. Ваша задача — научиться исчислять всё: от объема зерна в хранилищах до давления пара в котлах Мастера Фомы. Мы превратим Италию в неприступную крепость разума, где человек живет долго, видит ясно и действует решительно. Тот, кто владеет формулой рычага, владеет миром.
Опустил циркуль на стол и обвел залу пронзительным взором.
— Завтра мы приступим к изучению сопротивления материалов. Вы узнаете, почему свод собора прочнее плоской крыши и как рассчитать толщину стен, дабы те выдержали попадание нового зажигательного снаряда. Прежде чем строить новый мир, вы должны понять, из чего он состоит. Свободны.
Отроки начали медленно подниматься, обсуждая услышанное тихими, взволнованными голосами. В их глазах более не было страха перед бездной — там зародился интерес к её устройству.
Штарк подошел ближе, почесывая затылок латной рукавицей.
— Силён. Только я одного не пойму: ежели все станут такими умными и станут жить по сто лет, кто же тогда будет в строю алебарду держать? Небось, каждый захочет в академики податься.
— В том и суть, Штарк, — отозвался бессмертный, взирая на уходящих учеников. — Умный воин сражается не только мышцами, но и знанием уязвимых мест. А человек, коий ценит свою долгую и комфортную жизнь, будет защищать наш порядок с яростью, коя недоступна фанатику. Нам не нужны смертники. Нам нужны победители, кои вернутся домой к своим теплым полам и чистой воде.
Сделал шаг во тьму коридора, ведущего в лаборатории.
Работа по преображению человеческого естества только начиналась. Предстояло еще много трудов, прежде чем плоть станет столь же надежной, как стальной брус, а разум — столь же острым, как игла циркуля. Италия становилась живым манифестом новой эры, и Виктор Крид был готов ковать эту эру до тех пор, пока само время не склонится перед его волей.
Вечерние сумерки опустились на Рим, но город не погрузился во тьму. На главных площадях уже вспыхивали масляные фонари, озаряя ровные камни мостовой. Порядок торжествовал, и в этом торжестве не было места увяданию.
— Джованни! — окликнул, не оборачиваясь. — Подготовь чертежи первой типографии. Пора переносить знания со свитков на тысячи листов. Нам нужно, чтобы «Основы Механики» лежали в каждом доме. Мы зальем этот мир светом разума, пока старые короли не ослепнут от его блеска.
Стужа в отрогах Тирольских гор кусалась зло и споро, пробираясь под изорванные подкладки некогда роскошных сюрко. Ветер, пропитанный едким запахом паленой шерсти и плавленого металла, завывал в расщелинах, точно оплакивая величие Священной Римской Империи. В недрах неглубокой пещеры, у сиротливого костерка, едва теплившегося на костях сушняка, сгрудились те немногие, кого пощадило серебряное пламя.
Граф Людвиг Тирольский, чей род веками держал ключи от этих перевалов, ныне походил на нищего бродягу. Левая половина лица графа превратилась в багровую корку, а рука, некогда уверенно сжимавшая тяжелый меч, бессильно висела плетью. Напротив, укутавшись в обгоревший плащ, застыл барон Ульрих — юноша, чьи глаза навсегда остались там, в долине Инна, в ослепительно белом мареве драконьего дыхания.
— Бог отвернулся от нас, — прохрипел Людвиг, и голос его напомнил скрежет ржавого железа о гранит. — Или Его вовсе не было там, над Инсбруком. Только небо, ставшее серебряным, и смерть, коя не знает ни сострадания, ни чести.
Барон Ульрих дернулся, точно от удара хлыстом. Пальцы юноши судорожно скребли камень пола.
— Это не была война, синьор… — шепот барона едва пробивался сквозь вой метели. — Рыцари франков… Цвет христианского воинства… Они даже не успели опустить забрал. Железо текло по их телам, точно воск со свечи. Я видел, как граф де Монфор пытался вознести молитву, подняв распятие, но пламя сожрало его вместе с верой прежде, чем он закончил «Pater Noster».
Людвиг сплюнул густую, темную кровь в костер. Пламя обиженно зашипело.
— Тот, кто пришел из Мессины, не ищет нашей крови ради славы, — граф прикрыл единственный уцелевший глаз. — Он ищет тишины. Выжженной, мертвой тишины, на коей он начертит свои богомерзкие линии. Вы видели их пехоту? Этих панцирников в вороненой стали? Они не кричат боевых кличей. Они молчат, точно тени. И их отроки… Дети, кои вместо молитвенников держат медные трубки и циркули. Они замеряли глубину пепла, пока наши братья еще догорали в своих латах.
