Повернулся спиной к ревущим стапелям. Зашагал вдоль длинной каменной набережной.

Здесь, в защищенной глубокой гавани, покачивались на волнах пузатые купеческие нефы и быстроходные торговые когги. Торговля, зажатая в железный кулак новой империи, приносила поистине сказочные, неисчислимые плоды.

Навстречу спешно семенил тучный купец в дорогом, подбитом куницей бархатном плаще. Посланник гильдии торговцев, получившей исключительное право вести дела от имени Вероны. Купец радостно потирал пухлые ручки, предвкушая щедрую похвалу.

— Благие вести с теплого моря, повелитель! — елейным голосом запел торговец, низко кланяясь. — Три тяжелых нефа благополучно вернулись из далекой Византии и портов Леванта. Трюмы ломятся от немыслимых богатств!

— Сказывай подробно, торгаш. Не утаивай ни единого медного гроша.

Купец торопливо развернул длинный пергаментный свиток, густо исписанный ровными рядами цифр.

— Морские пути полностью очищены от чужих судов, — начал докладывать посланник, горделиво выпячивая грудь. — Корсары, нанятые за веронское серебро, топят генуэзские и пизанские галеры без малейшей пощады. Купцы из иных земель панически боятся выходить в открытые воды.

— Страх — лучший двигатель прибыльной торговли. Продолжай.

— Заложены три новые защищенные фактории на южных берегах и далеких островах! — купец возбужденно затряс свитком. — Выстроены крепкие каменные форты. Веронские гарнизоны надежно стерегут склады. Отныне вся заморская пряность, весь тончайший китайский шелк, лучшие благовония и драгоценные квасцы для окраски сукон проходят исключительно через наши заботливые руки.

Холодная, хищная усмешка тронула губы. Великий замысел безотказно работал подобно сложным часовым механизмам. Соседи оказались наглухо отрезаны от животворящих источников богатства.

— Какова цена для франков и германских баронов? — вопрос прозвучал глухо, сопровождаемый скрипом швартовых канатов.

— Втрое! — радостно взвизгнул купец, предвкушая звон монет. — Продаем соседям в три, а порой и в четыре раза дороже прежней цены! Франкские вельможи громко стонут, скрипят зубами, сыплют страшными проклятиями, но неизменно платят полновесным золотом. Жить без сладких пряностей и мягкого шелка благородные господа уже не в силах. Привычка к роскоши оказалась сильнее гордости.

Торговец суетливо махнул рукой слугам. Крепкие матросы с натугой притащили к ногам тяжелый кованый сундук. Крышка с лязгом откинулась.

Ослепительный блеск ударил по глазам. Сундук доверху наполняли золотые византийские солиды, сарацинские дирхемы, тяжелые серебряные слитки и россыпи драгоценных, искусно ограненных камней. Неиссякаемая, полноводная река богатства, питающая ненасытное сердце рождающейся державы.

— Золото немедленно отправить в глубокие подвалы Палаццо, — сурово распорядился, равнодушно скользнув взглядом по сокровищам. Богатство не имело самостоятельной ценности, служа лишь надежным инструментом для ковки абсолютной власти. — Половину отдать мастерам-оружейникам. Пусть куют больше прочных стальных кирас и льют пушки денно и нощно.

Купец послушно склонил голову, соглашаясь с непререкаемой волей.

— Восток полностью покорился новому торговому порядку, повелитель. Местные владыки покорно платят тяжелую пошлину за право просто выводить рыбацкие лодки из гаваней. Море отныне — внутреннее, безраздельное веронское озеро.

Взгляд устремился вдаль, за частокол высоких мачт, туда, где свинцовые воды сливались с хмурым осенним небом.

Смертоносная паутина сплетена безупречно. Железные сухопутные легионы, поддерживаемые безумной фанатичной чернью, надежно закрывали северные и западные границы. Неприступный, оснащенный пороховым зельем флот намертво сковывал морские пути. Церковь, возглавляемая купленным, безвольным понтификом, покорно благословляла любые зверства во славу новой державы. А неисчислимое золото текло рекой, обильно смазывая шестерни огромной, безжалостной государственной машины.

Глубоко вдохнул резкий морской ветер, смешанный со смрадом раскаленной смолы. Могущество ощущалось почти физически, наполняя жилы пьянящей, сокрушительной силой. Весь крещеный и некрещеный мир постепенно, но совершенно неотвратимо ложился под тяжелый кованый сапог.

Отвернулся от суетливой гавани. Зашагал обратно к ожидающим у ворот Арсенала лошадям.

Холодный, расчетливый разум государственного мужа вновь выполнил тяжелую дневную работу. Купцы наставлены, корабелы запуганы, золото надежно спрятано в казне. Пришел черед другой, не менее важной части жизни великого правителя.

Густой смрад кипящего дегтя и потной человеческой плоти на верфях невыносимо раздражал обоняние. Требовалось немедленно смыть липкую пыль строек и кислый запах страха подневольных рабов.

Впереди ждали теплые, выстланные гладким мрамором купальни. Дурманящий, густой дым сладких восточных благовоний. И, главное, ждали горячие, покорные тела лучших дев Средиземноморья, готовые дарить немыслимые, сводящие с ума плотские утехи до самого бледного рассвета. Абсолютная власть даровала священное, неоспоримое право на абсолютное, безграничное земное наслаждение. И это право предстояло использовать сполна, без малейшего остатка. Никакой жалости к врагам, никакой жалости к рабам, и никакой пощады на любовном ложе. Круговорот насилия и страсти продолжал свое вечное, неумолимое вращение.

Дубовые двери купален глухо затворились. Стук наглухо отсек грязный мир корабельных верфей. Пропитанный морской солью плащ, кованые сапоги и тяжелый пояс с кинжалом небрежно полетели на мозаичный пол.

Воздух просторных покоев полнился горячим паром. Дым восточных курений сизым облаком висел под расписными сводами. Сладкий сандал и терпкая мирра затуманивали рассудок вернее крепкого эля, заставляя кровь бежать по жилам быстрее.

Широкая мраморная чаша манила чистой водой. Поверхность густо усыпали свежие алые лепестки роз.

Ступил на гладкие ступени. Горячая вода ласково приняла тело. Живительное тепло жадно смывало въевшуюся копоть кузниц и липкую пыль строек. Туго натянутые мышцы начали медленно расслабляться.

Из молочного тумана бесшумно вынырнули три знакомых силуэта.

Гречанка приблизилась первой. Мокрые золотистые волосы падали на хрупкие плечи. Тонкие руки крепко сжимали пористую губку. Дева робко опустилась на колени у самого края бассейна. Принялась бережно омывать исполосованную старыми рубцами грудь.

Следом в воду скользнула мавританка. Смуглая кожа соблазнительно блестела в свете масляных светильников. Дочь пустыни держала серебряный кувшин, покрытый каплями ледяной испарины.

— Владыка утомлен, — бархатный шепот мавританки гулким эхом отразился от каменных стен. — Горячая вода смоет грязную пыль, а ледяное вино вернет жар в чресла.

Холодная рубиновая струя ударила из узкого горлышка. Сладкая мальвазия щедро полилась в подставленный кубок. Часть хмельной влаги брызнула на тугую девичью грудь, оставляя дразнящие багровые потеки.

Перехватил кувшин свободной рукой. Отбросил кубок в сторону. Звон золота бесследно утонул в плеске воды. Жадными глотками осушил половину сосуда прямо через край. Холодное кипрское вино обожгло горло, стремительно пробуждая дремлющую похоть.

Остатки мальвазии резким взмахом выплеснул на мавританку. Девушка призывно ахнула, запрокидывая голову. Капли красного вина дразняще стекали по шее, смешиваясь с прозрачной водой.

Властно привлек смуглую красавицу к себе. Горячие губы припали к влажной коже, слизывая хмельной нектар. Вкус терпкого вина и откровенного женского желания пьянил. Дева податливо выгнулась дугой, обвивая шею руками.

Вода в мраморной чаше забурлила. Сицилийка гибкой змеей подплыла со спины. Горячие ладони легли на напряженные плечи, длинные ногти слегка царапнули копейные шрамы.

— Государь зело суров к корабелам на верфях, — лукаво промурлыкала сицилийка, нежно покусывая мочку уха. — Грохот молотов страшит. Но здесь, в обители утех, дозволено забыть о железной плети. Здесь правят иные, древние законы плоти.