Один не ответил. Он просто сделал выпад. Простой, экономный тычок копьем. Но Гунгнир — это не просто палка с железкой. Это оружие, которое не знает промаха. Наконечник удлинился, искривил пространство, стремясь к сердцу.

Увернуться невозможно. Можно только минимизировать ущерб.

Поворот корпуса, подставляя под удар не грудь, а плечо, защищенное остатками наплечника (снятого с трупа в коридоре). Удар был чудовищной силы. Словно в плечо врезался пушечный шар. Металл лопнул, как бумага. Боль вспыхнула белой звездой, отдаваясь в зубах. Тело отшвырнуло назад, протащив по скользкому полу метров десять.

Вкус крови во рту. Плечо онемело, рука повисла плетью. Левая рука. Хорошо, что меч в правой.

— Ты даже умереть достойно не можешь, — Один шагал следом. Медленно, неотвратимо. — Прыгаешь, как блоха.

— Блохи переносят чуму, дед. А чума убивает королей.

Встать. Через силу, через «не могу». Ноги дрожали, но держали.

Теперь ответный ход. В левой руке (которая еще слушалась, хоть и плохо) оказался мешочек с… нет, не с песком. С пеплом. Пеплом сожженных гобеленов, собранным у входа. Грязная, жирная сажа.

Рывок навстречу. Безумие? Да. Но в безумии есть своя логика.

Один замахнулся для второго удара. Широкого, секущего. Он хотел разрубить наглеца пополам.

В последний момент — скольжение на коленях по гладкому полу, прямо под замах. Копье просвистело над головой, обдав ветром. Инерция пронесла тело мимо ног бога.

Резкий разворот на полу. Взмах левой рукой. Облако черного, едкого пепла полетело в лицо Всеотцу.

Один отшатнулся. Инстинктивно. Даже боги моргают, когда им в глаз летит грязь. Единственный глаз, привыкший видеть судьбы миров, оказался не готов к горсти мусора.

— Ах ты тварь! — рев боли и ярости.

Вот он, шанс. Один на миллион.

Прыжок с колен. Вложить всю силу, всю ненависть, всю тяжесть прожитых лет в один удар. Меч, зазубренный, покрытый запекшейся кровью, устремился в щель между доспехами (которых на Одине и не было, только плотная кожа куртки под плащом) в районе живота.

Сталь встретила сопротивление. Плотная, жесткая плоть бога. Но сталь прошла. Глубоко.

Один выдохнул. Звук был похож на сдувающийся кузнечный мех. Он замер, глядя на рукоять меча, торчащую из своего бока. Удивление. Безмерное, космическое удивление.

Но это был еще не конец. Ранить бога — не значит убить.

Один перехватил Гунгнир коротким хватом. Удар древком в лицо был такой быстрый, что его даже не было видно. Хруст скулы. Мир перевернулся. Удар о пол вышиб дух.

Сверху навалилась тяжесть. Сапог бога придавил грудь к камню. Дышать стало невозможно. Ребра затрещали.

Один нависал сверху. Из раны на животе сочилась не красная кровь, а золотистая, сияющая жидкость — ихор. Он капал на лицо, обжигая кожу.

— Ты ранил меня, — прохрипел бог. Его глаз, красный от пепла и ярости, горел безумием. — За это я буду убивать тебя медленно. Я буду сдирать с тебя слои бытия, пока ты не забудешь свое имя.

Давление на грудь усилилось. Перед глазами поплыли круги. Сознание начало мутнеть. Вот так? Раздавленным, как червяк? После всего пройденного пути?

Рука шарила по полу в поисках оружия. Меч остался в теле Одина. Кинжал? Потерян. Ничего. Только гладкий, холодный обсидиан.

Или нет?

Пальцы наткнулись на осколок. Кусок камня, отколотый первым ударом копья. Острый, как бритва. Черный, как ночь.

«Смысл придумывают победители», — так он сказал?

— Иди… к черту… — кровавая пена на губах.

Один наклонился ниже, чтобы услышать предсмертный хрип. Его лицо оказалось совсем близко. Старое, морщинистое, залитое золотой кровью лицо.

Движение было коротким. Отчаянным. Рука с зажатым осколком метнулась вверх. Не в горло. Не в грудь. В глаз. В единственный, всевидящий глаз.

Чавкающий звук. Влажный, отвратительный.

Один не закричал. Он взревел. Звук был таким, что казалось, небо рухнуло на землю. Он отшатнулся, хватаясь руками за лицо. Гунгнир выпал из ослабевших пальцев, с лязгом ударившись об пол.

Давление исчезло. Можно вдохнуть. Воздух со свистом ворвался в легкие, принося боль и жизнь.

Встать. Шатаясь, как пьяный. Перед глазами всё плыло. Одину было хуже. Он стоял на коленях, зажимая лицо ладонями, сквозь которые текла густая смесь золота и черноты. Он выл, и этот вой заставлял дрожать стены чертога.

— Ты… ослепил… меня… — бессвязное бормотание. — Я не вижу… Я не вижу путей… Тьма… Только тьма…

Виктор стоял над ним. Руки висели плетьми, тело было сплошным синяком, лицо превратилось в маску из крови и чужого ихора. Но он стоял. А бог стоял на коленях.

Взгляд упал на Гунгнир. Легендарное копье валялось у ног, как брошенная палка. Поднять его? Нет. Слишком чистое оружие. Слишком благородное.

Подойти к Одину. Рывком выдернуть свой меч из его бока. Старик охнул, согнувшись еще сильнее.

— Ты прав, дед, — голос звучал тихо, почти ласково. — Тьма. И в этой тьме ты сейчас узнаешь, каково это — быть просто мясом.

Один попытался встать, слепо шаря руками в воздухе. Он пытался сотворить заклинание, но слова путались, срывались на хрип. Без глаза, без концентрации, без своего всеведения он был жалок. Могущество утекало из него вместе с кровью.

Удар ногой в грудь опрокинул бога на спину. Он распластался на обсидиане, беспомощный, как перевернутая черепаха.

Теперь нужно закончить это. Правильно. По ритуалу. Он любил ритуалы? Он любил кровавые жертвы? Пусть сам станет одной из них.

Кровавый орел. Казнь для предателей и врагов короны. Один сам придумал её. Какая ирония.

Виктор опустился на колени рядом с хрипящим богом. Прижал коленом его спину (перевернув старика лицом вниз рывком за плащ). Один дергался, но слабо. Жизнь покидала его, оставляя лишь дряхлую оболочку.

Меч был отброшен. Здесь нужна тонкая работа. Из-за голенища левого сапога был извлечен маленький, узкий нож для свежевания. Запасной. Всегда есть запасной.

— Не дергайся, — прошептал Виктор, разрезая синий плащ на спине бога. Ткань лопалась с треском. — Сейчас я сделаю тебе крылья. Ты же любишь ворон? Теперь ты сам полетишь.

Лезвие коснулось бледной, старческой кожи вдоль позвоночника.

Это не месть. Это вивисекция мифа.

Руки работали четко, несмотря на дрожь усталости. Разрез. Глубокий, до кости. Кожа разошлась, обнажая мышцы и белизну ребер. Один закричал снова, но теперь это был крик не бога, а животного.

— Кричи, — кивок самому себе. — Пусть все миры слышат, как скулит их хозяин.

Кровь заливала руки, горячая, пахнущая озоном и медью. Отделить мышцы от костей. Справа. Слева. Теперь ребра. Самое сложное. Их нужно перерубить у позвоночника.

Для этого ножа мало. Нужен меч. Поднять тяжелый клинок. Примериться.

Хруст. Хруст. Хруст.

Звук ломаемых костей бога ничем не отличался от звука костей свиньи. Та же физика. Тот же кальций. Никакой магии.

Один затих. Болевой шок или смерть? Нет, сердце еще бьется. Видно, как пульсирует плоть в развороченной спине. Он еще здесь. Он чувствует.

Отложить меч. Пальцы, скользкие от крови, ухватились за обрубки ребер.

— Лети, — рывок в стороны.

Ребра, как створки жуткого окна, раскрылись наружу. Видны легкие. Розовые, блестящие, судорожно сжимающиеся в попытке вдохнуть.

Последний штрих. Вытянуть легкие наружу. Положить их на плечи, словно крылья.

Влажные, теплые мешки с воздухом легли на окровавленную кожу. Один сделал последний, булькающий вдох. Его «крылья» затрепетали. Жуткая пародия на полет.

И всё.

Тело под коленями обмякло окончательно. Золотое сияние крови начало тускнеть, превращаясь в грязную бурую жижу. Ихор стал просто сукровицей. Бог стал трупом.

Виктор медленно поднялся. Ноги подкашивались. Голова кружилась так, что казалось, звезды над головой начали водить хоровод.

Он стоял над растерзанным телом создателя миров. Вокруг была тишина. Абсолютная. Ни ветра, ни гула, ни шепота. Вселенная затаила дыхание, не зная, что делать дальше. Сценарий кончился. Актер убил режиссера.