Реакция сработала быстрее, чем осознание. Нога поддела цепь, рука перехватила холодный металл. Раскрутить. Как пращу. Времени на прицеливание не было, только инстинкт убийцы, который швырял ножи, камни и бутылки тысячу лет.

Бронзовый крюк свистнул в воздухе.

Удар пришелся на опережение. Тяжелая бронза врезалась в теневую стрелу за полметра до двери. Звук был влажным, глухим. Тварь сбило с курса, швырнуло на пол. Хугин не успел развоплотиться. Удар перебил ему «хребет».

Тень распласталась на камнях, судорожно дергаясь, пытаясь собрать себя заново. Мысль сбилась. Логика рассыпалась. Осталась только паника.

Сапог опустился на то место, где у птицы была голова.

— Плохая мысль, — подошва вдавила теневую субстанцию в камень, растирая её, как таракана. — Глупая.

Хруст. Вспышка тьмы — и тишина. Абсолютная, звенящая тишина.

Ощущение чужого присутствия в голове исчезло. Словно кто-то выключил шумный вентилятор, который гудел над ухом столетиями. Стало пусто. Легко. Одиноко.

Всеотец ослеп. Всеотец оглох. Теперь он просто старик в пустой комнате.

Тяжелое дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками. Раны на груди, оставленные когтями, жгли огнем. Черная слизь, попавшая на кожу, разъедала её, как кислота. Пришлось стереть её обрывком того самого гобелена.

Тело ныло, требуя отдыха. Колени дрожали. Адреналин уходил, оставляя после себя опустошение и тупую боль в каждой кости. Сколько еще? Одна дверь. Один бой.

Взгляд упал на черные створки. Они казались теперь не просто дверями, а надгробием. За ними сидел тот, кто считал себя архитектором судеб. Тот, кто дергал за ниточки, заставляя людей убивать, любить и умирать ради своих непостижимых планов.

А теперь ниточки обрезаны. Кукла пришла к кукловоду с ножницами.

Поднять меч. Лезвие покрыто копотью и слизью. Хорошо. Блестящая сталь — для парадов. Грязная сталь — для работы.

Шаг к дверям. Ноги тяжелые, налитые свинцом. Но останавливаться нельзя. Если остановишься — задумаешься. Если задумаешься — поймешь безумие происходящего. А безумие — это слабость.

Рука толкнула створку. Не ногой, как раньше. Спокойно. Уверенно. Как хозяин, который вернулся домой и обнаружил, что слуги разворовали серебро.

Дверь подалась без скрипа. Идеально смазанные петли. Всеотец любил комфорт.

За порогом открылась тьма, прорезаемая лишь слабым, голубоватым светом, исходящим от трона. Хлидскьяльв. Вершина мира.

Оттуда тянуло холодом. Не зимним морозом, а могильным холодом вечности.

Виктор шагнул внутрь, оставляя за спиной догорающий гобелен и две лужи черной жижи, бывшие когда-то глазами и ушами бога.

— Я надеюсь, ты не спишь, дед, — прошептал он в пустоту. — Потому что я пришел вернуть тебе твои подарки.

Дверь за спиной не захлопнулась. Путь назад был открыт, но он туда не смотрел. Впереди, на высоком троне, сидела фигура. Неподвижная, как скала.

Началось.

Тронный зал не был похож на комнату в привычном понимании. Это был кусок космоса, вырванный чьей-то властной рукой и ограненный в форму огромного, вытянутого чертога. Стен здесь не было — вместо них клубилась звездная пыль, перемежающаяся с ледяными вихрями, дующими из Нифльхейма. Пол — плита из цельного черного обсидиана, полированного до зеркального блеска, в котором отражались далекие, равнодушные созвездия.

Идти по этому полу было все равно что ступать по поверхности замерзшего озера ночью. Каждый шаг рождал гулкое эхо, улетающее в бесконечность. Холод здесь был другим. Не физическим, от которого стучат зубы, а ментальным. Он проникал под кожу, замедлял сердцебиение, шептал, что тепло — это аномалия, ошибка, которую нужно исправить.

В дальнем конце, на возвышении из переплетенных корней Иггдрасиля, стоял трон. Хлидскьяльв. Высокое седалище, с которого, как говорили, можно увидеть каждый уголок девяти миров. Сейчас оно казалось пустым и огромным, как надгробие великана.

А на троне сидел Он.

Один. Всеотец. Бог висельников.

Он не выглядел как могучий воин с лубочных картинок. Никаких сияющих лат, никаких мышц, бугрящихся под кожей. Это был старик. Сгорбленный, закутанный в синий плащ, цвет которого напоминал о глубине моря перед штормом. Широкополая шляпа надвинута на лоб, скрывая верхнюю часть лица. Но даже из тени полей чувствовался взгляд. Тяжелый, свинцовый взгляд единственного глаза, в котором плескалась не мудрость, а усталость размером с вечность.

В руке он держал копье. Гунгнир. Древко из ясеня, исписанное рунами, которые светились тусклым, тревожным светом. Наконечник не просто лежал на подлокотнике — он смотрел. Казалось, оружие живое и только и ждет команды, чтобы сорваться с цепи.

Дистанция сокращалась. Пятьдесят шагов. Тридцать. Десять.

Один не шевелился. Он сидел так неподвижно, словно сам стал частью каменного трона. Только пальцы, сухие и узловатые, как корни, слегка поглаживали древко копья.

— Ты пришел в мой дом, — голос прозвучал тихо, но заполнил собой все пространство. Это был не голос человека, а звук трескающегося льда, шум ветра в голых ветвях, скрип могильной земли. — Ты убил моего стража. Ты сжег мой зал. Ты ослепил мои глаза.

Остановка. Сапоги скрипнули по обсидиану. До трона оставалось пять шагов. Достаточно близко, чтобы видеть морщины на лице бога, похожие на русла высохших рек.

— Я пришел вернуть долг, — ответ вырвался вместе с облачком пара. Горло першило от дыма пожара, но голос звучал твердо. — За каждую шутку, которую ты сыграл с моей жизнью. За каждую войну, которую ты развязал ради забавы. За бессмертие, которое ты называешь даром, а я — ошейником.

Единственный глаз Одина блеснул из-под шляпы. В нем не было гнева. В нем было… любопытство? Словно энтомолог смотрит на жука, который вдруг отрастил зубы и пытается укусить палец.

— Ты не понимаешь, — старик чуть шевельнулся, и синий плащ зашуршал, как сухие листья. — Мир — это хаос. Без меня он рассыплется. Я держу узлы судьбы. Я кормлю волков, чтобы они не сожрали солнце раньше времени. Жертвы необходимы. Боль необходима. Твоя боль — лишь капля в океане, который я сдерживаю плотиной своей воли.

— Твоя плотина построена из костей, — рука сжала рукоять меча так, что свело пальцы. — И она протекает, старик. Ты не спаситель. Ты просто паразитируешь на страхе. Ты убедил людей, что их смерти имеют смысл, чтобы они охотнее шли на убой. Но смысла нет. Есть только ты, твой трон и твое эго.

Один вздохнул. Тяжело, глубоко. Словно этот разговор утомлял его больше, чем Рагнарек.

— Смысл придумывают победители, — он медленно поднялся.

В этот момент пространство вокруг изменилось. Старик исчез. Перед глазами выросла фигура, излучающая мощь древней стихии. Тень от него легла на пол огромным, черным пятном, накрывая половину зала. Воздух сгустился, стал плотным, как вода на глубине. Дышать стало трудно. Каждая клетка тела вопила об опасности. Инстинкт самосохранения, отточенный веками, орал: «Беги! Падай! Ползи!».

Но бежать было некуда. И падать надоело.

— Ты всего лишь человек, — прогремел голос Всеотца, и теперь в нем звучали раскаты грома. — Сломанная игрушка, возомнившая себя игроком. Ты хочешь смерти? Я дам тебе её. Но не ту, о которой ты мечтаешь. Я разберу твою душу на волокна и вплету их в корни мира, чтобы ты вечно чувствовал, как черви грызут землю.

Гунгнир в его руке вспыхнул ослепительным белым светом. Руны на древке загорелись, как раскаленный металл.

Началось.

Первый удар был не физическим. Один просто ударил древком копья об пол. Ударная волна — невидимая, но осязаемая, как удар молота в грудь — понеслась вперед, сметая пыль и осколки тишины.

Тело среагировало быстрее мысли. Прыжок в сторону, перекат. Волна прошла рядом, и там, где она коснулась пола, обсидиан пошел трещинами, превращаясь в песок.

Встать. Сгруппироваться.

— Трюки? — усмешка перекосила лицо. — И это всё, что умеет бог войны? Громко топать?

Провокация. Глупая, детская, но необходимая. Нужно заставить его злиться. Злость делает предсказуемым даже бога.