Ринальдо повернулся. Он подошел к коленопреклоненному Виктору. Протянул руку с кардинальским перстнем.

— Целуй.

Это был момент истины. Подчинение. Признание иерархии. Для кого-то — унижение. Для Виктора — просто часть ритуала. Как рукопожатие перед боем.

Губы коснулись холодного камня.

— Встань, — голос Ринальдо изменился. Теперь это был голос сюзерена, говорящего с вассалом. — Завтра мы проведем церемонию. Антонио «заболеет» сегодня ночью. Мы объявим, что Папа даровал тебе особые диспенсации. Ты будешь рукоположен в диаконы, священники и епископы. За один день.

— Per saltum, — кивнул Виктор. — Скачок. Это случалось в истории.

— Это будет скандал. Но золото смягчит удар. Ты подготовил «пожертвование» для Рима?

— Обоз уже стоит во дворе. Десять телег. Шерсть, серебро, специи.

Ринальдо кивнул. Жажда в его глазах погасла, уступив место холодному расчету.

— Хорошо. Но помни, Виктор (или как тебя там звать на самом деле). Ты теперь мой. Если ты предашь меня, если утаишь хоть один флорин… я не пришлю убийц. Я пришлю отлучение. И тогда тебя разорвут твои же собственные псы.

— Я понимаю правила игры, Ваше Высокопреосвященство. Предают только те, кому невыгодно быть верным. Мне — выгодно.

— Иди. Готовь собор. И убери трупы, если они еще где-то валяются. Завтра здесь должно пахнуть святостью, а не бойней.

Виктор поклонился и направился к выходу. У самой двери голос кардинала остановил его.

— Постой.

Оборот.

— Что с легатом? На самом деле? — Ринальдо смотрел прямо в глаза. — Ты убил его?

Момент истины. Врать сейчас — значит проявить неуважение к интеллекту партнера.

— Я нашел его мертвым. Но если бы он был жив… я бы помог ему встретиться с Богом. Он был дураком, кардинал. А дураки опаснее врагов.

Ринальдо медленно кивнул. Этот ответ его удовлетворил.

— Иди.

Виктор вышел в прохладу ночи. Дверь ризницы закрылась за спиной с тяжелым стуком.

Вдохнуть полной грудью. Воздух пах жасмином и ночной рекой. Напряжение, державшее мышцы в тонусе последний час, начало отпускать.

Победа.

Не мечом, а словом. Не силой, а жадностью. Самая чистая, самая изящная победа из всех.

В тени галереи ждал Марко. Он нервно грыз травинку.

— Ну? — спросил он, видя спокойное лицо хозяина. — Мы бежим или режем их?

— Мы празднуем, Марко.

Виктор хлопнул наемника по плечу.

— Готовь людей. Завтра у них будет много работы. Охранять церемонию, раздавать хлеб толпе и следить, чтобы никто не плюнул в сторону нового епископа.

— Нового епископа? — челюсть Марко отвисла. — Кого?

— Меня, идиот.

Наемник замер, переваривая информацию. Потом его лицо расплылось в широкой, щербатой улыбке.

— Епископ… — он хохотнул. — Святая Дева, этот мир точно сошел с ума.

— Мир всегда был сумасшедшим, Марко. Мы просто научились этим пользоваться.

— А что с Антонио?

— Антонио? Ах да. Бедный Антонио. Ему нужно лекарство от сердца. То самое, что ты приготовил для графа, но не использовал. Пусть выпьет перед сном. Во сне умирать не страшно.

Жестоко? Возможно. Но Антонио знал слишком много. И он был слабым звеном. В новой конструкции не было места слабым звеньям.

— Сделаю, — Марко кивнул. Никаких вопросов. Приказ есть приказ.

Виктор посмотрел на небо. Звезды сияли ярко, равнодушно. Те самые звезды, что отражались в полу тронного зала Одина.

«Ты смотришь, дед?» — мысленно спросил он. — «Смотри, как надо управлять миром. Без копья, без волков, без пафоса. Просто книга прихода и расхода. И немного человеческой подлости».

Он двинулся по галерее прочь. Шаги звучали уверенно. Завтра он наденет митру. Завтра он станет пастырем.

Волк в овечьей шкуре? Нет. Это слишком мелко.

Пастух, который ест своих овец. Вот кто он теперь.

И это была лучшая роль за последние триста лет.

Рассвет над Вероной в тот день был не золотым, а кроваво-красным. Солнце пробивалось сквозь дымку, окрашивая черепичные крыши, воды Адидже и шпили соборов в цвет густого, венозного багрянца. Природа словно знала, что сегодня в городе коронуют чудовище, и надела праздничный наряд палача.

В ризнице кафедрального собора Санта-Мария-Матриколаре пахло не святостью, а удушливой смесью воска, накрахмаленного льна и дорогого парфюма, призванного скрыть запах страха, исходящий от клириков.

Подготовка к спектаклю шла полным ходом.

Тяжелая парчовая мантия легла на плечи, придавив их грузом ответственности (или, скорее, золотых нитей). Ткань была жесткой, холодной, расшитой сценами мученичества святых. Какая ирония. Святые умирали за правду, а этот наряд надевали на того, кто сделал ложь своим ремеслом.

Под мантией, невидимая для глаз паствы, скрывалась тонкая миланская кольчуга. Легкая, прочная, способная остановить кинжал фанатика. Потому что вера — это хорошо, а сталь — надежнее.

Руки, привыкшие держать меч, теперь были унизаны перстнями. Сапфир, изумруд, рубин. Каждый камень — чья-то жизнь, чья-то дань, чей-то страх. Пальцы скользнули по гладкому золоту. Чужеродное ощущение. Металл оружия всегда грелся от руки, становился продолжением тела. Золото оставалось холодным. Равнодушным.

— Ваше Преосвященство, — голос служки дрожал. Мальчишка лет двенадцати, с глазами, полными благоговения, протягивал епископский посох. — Пора. Кардинал ждет у алтаря.

Взгляд в зеркало. Старое, мутное венецианское стекло в бронзовой раме отражало фигуру, от которой хотелось перекреститься. Высокий, статный, в облачении, сверкающем, как сокровищница дракона. Лицо — бледное, спокойное, с печатью аскетизма и мудрости. Никто бы не узнал в этом лике того, кто вчера ломал пальцы наемному убийце.

Маска прилипла намертво.

— Идем, — голос звучал гулко под сводами.

Шаг из полумрака ризницы в неф собора был подобен выходу на арену.

Орган (новинка, привезенная с севера) взревел, сотрясая воздух. Тысячи свечей, зажженных по приказу Марко (за счет конфискованного имущества Альбицци), превратили пространство храма в море огня. Свет дрожал, плясал на золотых окладах икон, на витражах, на лицах людей.

Толпа. Она была повсюду. Знатные горожане в первых рядах — в бархате и мехах, с натянутыми улыбками. Те самые, что вчера дрожали на пиру, сегодня пришли целовать руку новому хозяину. За ними — гильдии, купцы, ремесленники. И дальше, до самых дверей, и даже на площади снаружи — чернь. Народ. Паства.

Они смотрели. Тысячи глаз. В них не было любви. В них была жажда чуда и страх перед силой. Они знали: человек, идущий к алтарю, уничтожил старую власть за неделю. Они видели в нем не пастыря, а вожака стаи.

Путь по центральному проходу был долгим. Красная ковровая дорожка глушила шаги. Словно идешь по крови.

Справа мелькнуло лицо Марко. Капитан «церковной стражи» стоял у колонны, положив руку на эфес нового, украшенного камнями меча. Он подмигнул. Едва заметно. Жест сообщника. «Все чисто, босс. Никаких ножей».

Слева — бывший епископ Антонио. Бледный, осунувшийся, в простой одежде каноника. Он смотрел в пол, шепча молитвы. Он выжил, и это было его главным достижением. Теперь он будет послушной тенью, подписывающей бумаги, пока новый епископ занят «высокими материями».

Впереди, на возвышении алтаря, ждал Кардинал Ринальдо. В полном облачении, в красной шапке, похожий на статую правосудия. Его лицо было непроницаемым. Он играл свою роль блестяще. Для него это тоже был триумф — он приводил к присяге самого опасного человека в Италии.

Колени коснулись бархатной подушечки перед алтарем. Жест смирения. Самая сладкая ложь из всех возможных. Склонить голову не потому, что ты слаб, а потому, что так удобнее боднуть врага в живот.

Латынь полилась сверху, как густой мед.

— … Ego, Rinaldus, Sanctae Romanae Ecclesiae Cardinalis…

Слова о божественной благодати, о преемственности апостолов, о святом духе. Красивые слова. Древние заклинания, призванные легитимизировать власть одних людей над другими.