С этими приятными мыслями я поднялся на свой этаж и открыл дверь квартиры. Дома уже вовсю кипела семейная жизнь. Из кухни тянуло наваристым борщом, гудел компрессор старенького холодильника «ЗИЛ», а из большой комнаты доносился глуховатый голос диктора.

— Лёшка, ты где шлялся? Опять твои комсомольские заседания до ночи? — донёсся из кухни строгий голос матери. — Мой руки и садись ужинать, отец со смены голодный пришёл.

Я крикнул, что на комсомольском фронте сейчас горячая пора, быстро помыл руки в ванной и заглянул на кухню. Отец в домашней трикотажной кофте уже уплетал борщ, почитывая свежий номер «Правды». Кое-как перекусив для вида (после Танькиного-то пирога в меня мало что лезло), я сослался на дикую усталость и уполз в свою комнату.

Вместо мягкой постели меня ждала суровая реальность. Я с глубоким вздохом выудил из ящика потрёпанный невзрачный учебник физики для девятого класса, швырнул его на письменный стол и неохотно уселся на стул. Завтрашняя контрольная по электродинамике висела над душой, как дамоклов меч. Пересиливая лень и зевоту, я раскрыл параграф о законе Ома для участка цепи и принялся освежать знания, уныло вчитываясь в формулы и схемы, пока за окном тихо падал хлопьями ноябрьский снег.

На следующий день, на большой перемене после третьего урока, мы с Зойкой заперлись в комсомольской комнате, чтобы наконец отшлифовать многострадальный сценарий к конкурсу «А ну-ка, девушки!». Мы спорили и чуть не поругались, вычёркивая скучные поздравления и добавляя туда больше живых конкурсов вроде пришивания пуговиц на скорость. Кое-как приведя текст в порядок, я со спокойной совестью отсидел оставшиеся уроки, а затем, закинув школьную сумку на плечо, поехал в центр города к Вадику — разузнать цены и проверить, есть ли у него в наличии нужный мне товар.

Возле неприметной пятиэтажки, где Вадик обычно хранил своё добро, я неожиданно застал его самого. Мой знакомец и поставщик, облачённый в фуфайку и валенки, с накинутым сверху брезентовым фартуком и в огромных рукавицах, бодро орудовал широкой фанерной лопатой, разгребая скопившийся во дворе снег. При виде этой картины я мысленно усмехнулся: наконец‑то всё стало на свои места. Ещё осенью я недоумевал: откуда у простого мужика собственное помещение в центре города для хранения нелегального дефицита? А всё оказалось куда проще и по‑советски изобретательно.

Выяснилось, что Вадик официально числился обычным дворником! Вот он и прибрал к рукам сухую каморку в подвале дома под склад. А должность дворника служила ему надёжным прикрытием от участкового и соседей: так он мог и ведомственную жилплощадь получить, и избежать обвинения в тунеядстве — в эти годы за нежелание трудиться на благо социализма можно было легко угодить за решётку.

Заметив меня, Вадик вогнал лопату в сугроб, отряхнул рукавицы и кивнул в сторону подвальной двери. Мы спустились в полумрак его каморки, пахнущей фирменной упаковкой и ржавыми трубами. Он зажёг тусклую лампочку под потолком и подошёл к дощатому стеллажу.

— Чего хотел-то, малой? — поинтересовался он у меня.

— Тут такое дело, — сделав вид, что я стушевался, я начал вешать лапшу на уши фарцовщику. — У мамы день рождения скоро, хотелось бы что-то подобрать для неё, но не очень дорогое. Может, у тебя колготки завалялись? Она как-то говорила, что у них на работе одна фифа хвалилась — мол, из Франции друзья привезли. Тогда этой дамочке все женщины из отдела, где трудится мама, завидовали. Может, у тебя есть что-то подобное? — с надеждой в голосе поведал я придуманную только что историю.

Вадик усмехнулся и с гордостью продемонстрировал мне небольшую картонную коробку, в которой были аккуратно сложены прямоугольные, глянцевые упаковки, от одного вида которых у любой советской женщины подкосились бы ноги.

— Вот смотри, Лёха, настоящая фирма, — вполголоса пояснил он, бережно доставая упаковку из коробки. — Как ни как а французские «Gerbe». Тонкие, эластичные, сидят как вторая кожа. Вещь убойная, девки за них душу продать готовы. Залётным я их толкаю за четвертной, а иногда и за сорок получается спихнуть — смотря насколько клиент при деньгах и как сильно ему горит. Но тебе, по дружбе, готов отдать по закупочной. Тем более для мамы, — усмехнулся он, видимо, прекрасно понимая, что я несу ахинею. — Мама — это святое. Забирай по двенадцать рублей.

Внутри я победно потер руки. Вот же мне повезло, что тогда в депо завёл знакомство с блатными, а если б они меня не свели с Вадимом, то другой фарцовщик меня бы как липку ободрал. Даже не сомневаюсь в этом.

— Вадик, ты только не серчай сильно, — начал я, состроив просительную мину. — У меня сейчас при себе денег нет, пустой я. Можно товар так взять, под честное слово? А денежки я тебе завтра после уроков как штык верну, прямо сюда привезу. Можешь даже не сомневаться.

Вадим хмыкнул, а потом махнул рукой и полез обратно в коробку.— Ладно, что с вас взять, с комсомольцев, — рассмеялся он, перебирая глянцевые пачки и сверяясь с номерами размеров. — На, вот, возьми разные. Вдруг твоей маман двойка не подойдёт, а тройка в самый раз будет? Я же тебе не фокусник Арутюн Акопян, чтобы с ходу угадывать, какой у кого размер.

Он протянул мне две упаковки французского дефицита. По его хитрой физиономии было ясно: в байку про маму он не верил ни на йоту, но портить отношения из-за суточного долга не собирался.

— Значит так, Лёх, — уже серьёзнее добавил фарцовщик, убирая коробку обратно и накрывая её какой-то ветошью. — Завтра жду тебя тут же. Или бабки привезёшь, или товар в целости и сохранности обратно вернёшь. Тебе я доверяю, парень ты проверенный, знаю — не подведёшь.

Я бережно убрал товар на самое дно сумки, а сверху придавил учебниками. Так, на всякий случай.

На следующее утро мы втроём, как обычно, пришли в школу. Ленка с Мишкой пошли на геометрию, а я, оставив куртку в раздевалке, сразу поднялся на второй этаж и принялся прохаживаться возле кабинета химии, поглядывая на лестничную площадку.

Анна Сергеевна появилась минут за пятнадцать до начала урока. Она шла быстрой, деловой походкой, держа в одной руке связку ключей, а в другой — кожаный портфель со стопкой тетрадей, прижимая его к своему строгому шерстяному платью. Заметив меня у дверей кабинета, она на секунду замедлила шаг. В её глазах мигом вспыхнул живой огонёк любопытства, но она тут же напустила на себя строгий учительский вид, чтобы не привлекать внимания проходящих мимо восьмиклассников, и едва заметным жестом велела мне заходить в класс.

— Доброе утро, Анна Сергеевна, — вежливо поздоровался я, когда она на ключ заперла за нами дверь.

— Здравствуй, Алексей, — сдержанно, почти шёпотом ответила она, поспешно поворачиваясь ко мне. — Ну что, принёс? — нетерпеливо спросила она, кладя стопку тетрадей на свой стол, а портфель на подоконник.

— Всё как и обещал, — ответил я и вытащил с самого дна школьной сумки три глянцевые упаковки с настоящими французскими колготками «Gerbe». — Вот, на выбор принёс, а то вы мне точный размер вашей институтской подруги вчера не назвали. Еле уговорил человечка, чтобы он нам навстречу пошёл и одолжил мне товар на время под честное слово.

Анна Сергеевна с придыханием принялась перебирать глянцевые пачки, бережно поглаживая заграничный картон. Глаза у неё лихорадочно блестели. Начисто позабыв про стопку тетрадей и грядущий урок, она долго вчитывалась в иностранные буквы на упаковке, силясь понять, какой размер ей нужен. Впрочем, спустя минуту она вытащила кошелёк и уставилась на меня с немым вопросом: «Сколько?»

— Двадцать пять рублей, — твёрдо объявил я, внимательно наблюдая за тем как её пальцы пересчитывают купюры.

— И это, Анна Сергеевна, лишь по большому блату выторговал для вас такую цену, — без зазрения совести соврал я учительнице. — Слышал, их вообще спекулянты по сорок рублей за упаковку сбывают. Не поверите, с руками отрывают. Дефицит страшный.

Химичка понимающе и часто закивала головой. Спорить о цене на настоящую Францию ей даже в голову не пришло.