Мишка, чуть приотстав, вдруг тронул меня за плечо и, понизив голос, спросил, потерев начавший заживать синяк под глазом:

— Слушай, а вчера… ну это… с Рябым покончено? Думаешь, они больше не появятся?

Я чуть замедлил шаг и, окинув взглядом тихую, сонную улицу, уверенно ответил:

— Не придут, Мишаня. Мы ж их так шуганули, что они теперь другой дорогой Светкин двор обходить будут. Так что забудь и не кипишуй.

Мы двинулись дальше, и вскоре впереди, за поворотом, показалось серое здание школы с облупившейся краской на парадном входе. У дверей, как всегда, дежурили старшеклассники из 10 «Б».

День как день, ничем не отличавшийся от сотен других будней в советской школе. Те же уроки, та же привычная суета на переменах. Тот же въевшийся запах мела, мокрых тряпок и линолеума, смешанный с ароматами столовской выпечки, доносившимися с первого этажа.

Перемена после четвёртого урока выдалась особенно шумной. В коридоре второго этажа, возле расписания, лениво толпились старшеклассники. Кто-то из малявок гонял скомканный лист бумаги, будто футбольный мяч. У окна, греясь возле батареи, стояла стайка девчонок из параллельного. Они перешёптывались и поглядывали на проходящих парней. Сия участь не обошла и меня стороной. Стоило мне появиться в поле их зрения, как шушуканье стало громче, а после того, как одна из девчат что-то ляпнула подругам, послышались смешки. Впрочем, до их девичьих секретов мне не было никакого дела.

Я остановился у соседнего подоконника, перелистывая свежий номер «Комсомольской правды», который мне утром подсунула Зойка. И тут ко мне подошла Танька Коровкина.

— Лёша, — обиженно надув губы, тихо начала она, присаживаясь рядом, чтобы стоявшие неподалёку девушки ничего не услышали. — Ты чего в субботу не пришёл? Я ждала, ждала… Думала, может, случилось чего? Мать на смене до семи вечера работала, времени вагон было. Я даже пирог с капустой испекла, чтобы тебя побаловать. А от тебя — ни слуху ни духу.

Её длинные светлые волосы были заплетены в тугую косу и лежали на плече; она нервно накручивала на палец выбившуюся прядь. В глазах читалась не столько злость, сколько обида и разочарование. Танька явно старалась не показывать вида, но я чувствовал: она и правда расстроилась.

— Танюх, прости, — сказал я, откладывая газету в сторону и поворачиваясь к ней. — Понимаешь, такой день выдался… Честно собирался зайти, а когда освободился — уже поздно было. Ты уж извини, если можешь.

Я говорил, глядя ей прямо в глаза, без улыбки, серьёзно. В голосе звучала та самая собранность, которую в комсомольцах привыкли уважать: не бравада, а спокойная уверенность, будто за каждым словом стоит дело.

Танька помедлила, покусывая губу. Она отнюдь была не из тех, кто легко прощает, да и обиды забывает с трудом. Как-никак первая красавица школы, и цену она себе знает. Но сейчас, увидев, что я не отшучиваюсь, чуть расслабилась и даже позволила себе лёгкую улыбку.

— Если не веришь, спроси у Зойки, — добавил я, чуть кивнув в сторону коридора, где моя заместительница стояла с классным журналом и что‑то обсуждала с историком. — Она подтвердит. Честно, Тань, я собирался к тебе зайти в субботу, но всё сорвалось из‑за одного чертовски важного дела.

— Ну, допустим, — сказала она наконец с лёгкой хрипотцой в голосе. — Поверила… Но только потому, что ты комсорг, Гаранин. — Она шутливо ткнула меня локтем в бок. — А будь ты простым смертным — я б тебе такое устроила!

Я понимающе улыбнулся и, чуть наклонившись к ней, понизил голос:

— Ладно, Тань. Вот честно: сегодня вечером обязательно зайду, обещаю. Мать твоя до семи на смене, так ведь? Так что жди. Пирог попробую, если ещё остался. Посидим, чайку попьём и… Ну, ты поняла.

Танька слегка покраснела, хотя и старалась этого не показать. Поправила лямку школьной сумки, скользнула взглядом по моему смазливому лицу, потом, будто невзначай, поправила воротник моей рубашки и ответила уже мягче:

— Ладно, Лёшенька, договорились. Но смотри: если опять не придёшь — пеняй на себя. Я хоть и девушка, но спуску не дам. И не посмотрю на то, что ты комсорг.

Я кивнул, хмыкнул, на секунду представив, что именно она мне «устроит», и мы разошлись: она — к подружкам, я — к выходу на лестницу, где Мишка уже махал мне рукой, стоя у перил.

А ведь и правда: кроме комсомольских забот — собраний, учёбы, помощи отстающим — надо было как‑то выкраивать время и для своих обычных радостей. Времени вечно не хватало, но эта задача казалась выполнимой. Я даже начал строить некий план в голове, как скинуть с себя часть обязанностей комсорга, распределив их между ребятами… Но тут прозвенел звонок на урок.

Последним уроком в расписании стояла химия, и когда наконец прозвенел долгожданный звонок, весь класс мгновенно пришёл в движение. Вокруг загремели стулья, ребята наспех заталкивали тетрадки в сумки, собираясь поскорее вырваться на волю. Я уже и сам собрал со стола свои школьные принадлежности, собираясь вместе со всеми рвануть к выходу, как вдруг от учительского стола донёсся голос:

— Лёша Гаранин, задержись на пару минут, у меня к тебе серьёзный разговор.

Анна Сергеевна, наша учительница химии, демонстративно поправила очки и принялась неспешно протирать тряпкой исписанную формулами доску. Мишка Смирнов, уже стоявший в дверях и ожидавший только меня, сочувственно развёл руками, беззвучно, одними губами шепнул: «Жду на улице» — и скрылся в коридоре. Остальные одноклассники гурьбой вывалились из кабинета, оставив нас наедине.

Я вздохнул, закинул ремень сумки на плечо и медленно подошёл к её столу, гадая, что же она от меня хочет. Анна Сергеевна аккуратно положила тряпку на край стола, повернулась ко мне и внимательно осмотрела пустой класс. Убедившись, что лишних ушей нет, она мгновенно растеряла весь свой строгий учительский апломб. На её лице появилась заискивающая, почти просительная улыбка.

— Лёша, выручай, — полушёпотом начала она, подойдя ближе. — Мне тут до зарезу нужны дефицитные импортные колготки. Желательно эластичные, тонкие, без швов, ну ты, наверное, понимаешь, о чём я. Поговори со своими знакомыми, как в прошлый раз. А? Очень тебя прошу. У институтской подруги на днях юбилей, вот хотела её поздравить, а с пустыми руками идти ну никак нельзя. Деньги, если нужно, я прямо сейчас отдам, ты только скажи, сколько.

Я мысленно усмехнулся. Вот тебе и комсорг, вот тебе и моральный облик советского педагога — а при упоминании заграничных шмоток ни один из нас устоять не смог. Парадокс?

— Договорились, Анна Сергеевна, обязательно поспрашиваю, — ответил я, понизив голос до заговорщицкого полушёпота. — Только насчёт цены пока ничего сказать не могу, сам не знаю. Надо с людьми потолковать. Вдруг у них найдётся то, что вам нужно. Я завтра после уроков сгоняю на встречу с ними, а в среду вам сразу сообщу. Но, к сожалению, сегодня поговорить с ними не получится, только завтра. Комсомольские дела, — скривил я озабоченную физиономию.

Учительница понимающе и облегчённо закивала, готовая ждать сколько нужно, лишь бы получить заветный дефицит. Я закинул ремень сумки поудобнее на плечо и направился к выходу из класса, перед этим вежливо попрощавшись с ней.

На самом-то деле лишняя пятёрка, а то и червонец сверху за какие-то колготки мне бы сейчас совсем не помешали. Это дело я любил. Может, матери что прикупил бы или, например, Коровкиной. Но сегодня у меня были дела поважнее спекуляции — я клятвенно обещал Танюхе заглянуть в гости, и нарушать уговор во второй раз было чистым самоубийством. Она — девка горячая, вспыхнет в один миг. Не приди я сегодня, Коровкина непременно устроит такой концерт ревности перед всей школой, что мало никому не покажется. А оно мне надо? Под угрозой стоял как-никак мой авторитет комсомольского лидера. И лишняя головная боль от её капризов тоже была ни к чему.

Впрочем, задерживаться у Татьяны допоздна я, честно говоря, тоже не планировал. Мать её на смене до семи, так что пару часов нам вполне хватит. Заскочу, недолго похулиганим в её постели, снимем, так сказать, напряжение — и надо чесать домой. На завтра физик обещал устроить контрольную, так что кровь из носу нужно успеть освежить знания и полистать учебник. Хватать двойки комсоргу школы в советское время ну никак не полагалось.