— Случалось.

— По людям?

— Тоже случалось.

— Попадала?

— Нет.

— Плохо. Убивала?

— Нет.

— Ещё хуже. Некоторые не могут. А это лучше знать загодя. Ладно, разберемся. Силу твою надо попробовать, но… время, деточка. Времени нет…

— Потому что волна грядет?

— Подслушала?

— Вы не слишком тихо говорили, — Кае не было совестно. — Что такое волна?

— Волна, гон. Раз в лет двадцать-тридцать случается, что твари сбиваются в стаи и идут. Причем именно волной, когда те, кто там, — Волков мотнул головой, — не способны ужиться рядом, вдруг забывают о вражде. И снежный лось несётся рядом с саблезубом. А следом их догоняют мохноноги. Они и вправду будто лишаются разума. Хотя нет, разума у них нет изначально, но… так обычное зверьё спасается от огня. А эти?

— Ты говорил не про двадцать лет.

— Раз в двадцать — это обычная волна. Признаки есть. Известны. На волну дружины укрепляют. Делают рвы. Засеки. Ледяные лабиринты. Лёд — тоже оружие. Разводят костры. И все-то, кто может держать клинок в руках, выходят на стены.

— А ты выходил?

— Случалось в прошлую. И твой отец тоже не остался дома. Мы с ним не особо ладили, но… врать не буду, что любил его. Однако воином он был славным. В руках сила имелась. А дух был крепче стали. Ты можешь гордиться им.

Кая хотела бы. Но сложно гордиться тем, кого не знаешь. Особенно, когда в памяти — пустота или почти. Какие-то обрывки воспоминаний.

— А маму мою ты знал?

— Да.

— И…

— Потом, девочка, — Волков поднял руку и коснулся волос. — Ты на неё похожа. Даже больше, чем надо бы… поэтому, потом. Я скажу, что знаю. Но знаю не так и много. К тому времени мы жили уже своим домом. Скопины не слишком радовались нашим визитам. Да и в целом…

Он осёкся.

И поморщился.

Тронул голову, чтобы наклониться, упрямо мотнуть ею, будто пытаясь вытрясти что-то изнутри.

— Сплетни пересказывать я не хочу и не буду, — голос его теперь звучал глухо и как-то, задумчиво, что ли. — А правда… кто ж знает-то, что там правда. Но я о другом, девочка. Волна, если так, дело привычное. О ней знают, к ней готовятся. Но вот… в Хрониках упоминают Большую волну. Или же Чёрный гон. Ледяное безумие. Названий много, суть одна. О том, что случилось, много написано, хотя мало кто верит, что так оно и было… тогда обезумело всё зверье, от мала до велика. И хлынуло, и затопило льды окрест…

Он замолчал.

— Тогда-то стена едва не рухнула. И деревянные Бастионы запылали. После уже каменные поставили. А город… город уцелел чудом.

— Ты думаешь, грядет такая волна?

— Снежнорогов здесь аккурат с неё и не видели, не говоря уже об ином зверье. Да и то… есть причины. После.

Снова после?

Но спорить Кая не рискнула, потому что из развалин показался Белогор. И выглядел он… в общем, нехорошо.

— Я вынужден был подать знак, — произнёс он мрачно и взгляд отвёл. — Там…

— Логово?

— Гнездо.

— Что⁈ — Драгомир шагнул вперёд. И Белогор вздохнул, глянул на Каю.

— Не думаю, что ей стоит на это смотреть…

— Стоит, — Кая не собиралась отступать и на всякий случай уцепилась за дядюшку. Странно, больше этот человек её не пугал. И стиснув пальцы на широком запястье, произнесла: — Это… это моя земля. И мои люди. И я имею право знать!

— Видишь, — Драгомир улыбнулся. — Злая. И это хорошо… это очень хорошо. Но, девочка, если…

Гнездо.

Гнезда вьют птицы. Кая знает. Когда она была моложе, то Корноух водил её к Серому дому, высокому, почти как настоящая башня, нелепому и начавшему рассыпаться. Люди бросили его, потому как дом стоял почти вплотную к стене, а она в этой части города не отличалась ни высотой, ни надёжностью.

Зато Серый дом облюбовали птицы.

— Снежанки, — сказал тогда Корноух так, будто это все вот знают и только Кая глупая. — Они перелетают от одного конца земли к другому. А тут останавливаются на отдых. Ненадолго.

Снежанки были крупными, с белыми перьями и серыми ногами.

С кривыми клювами.

Когтями.

И громкими нервными голосами, от которых звенело в ушах. Тогда Корноух притащил их незадолго до заката, и заставил сидеть, не шевелясь, слушая эти птичьи вопли. А потом наступили сумерки. В сумерках снежанки становились слепы и ленивы, погружаясь в какую-то престранную полудрёму. И у Каи с Корноухом получилось свернуть шеи дюжине птиц.

Мясо снежанок было жестким и серым, оно воняло падалью, но давало сытость. И хватило его надолго. Правда, когда они вернулись снова, Серый дом оказался пуст, а стены его затянуло льдом.

Здесь же…

Здесь гнездо устроили в земле.

Гнёзда.

Каменные стены и тяжелая ветка какого-то дерева вместо крыши. Свет, что пробивается тусклый и рассеянный. Душный запах, почти как тот, земляной, который Кая запомнила, но этот вызывает омерзение.

— Зачем ты её притащил? — Звонка перегородила дорогу. От неё несло… плохим.

Очень.

Кая остановилась. А Волков вздохнул и произнёс:

— Девка, не забывай, с кем говоришь. Это княгиня Скопина…

Не впечатлило.

— Пропусти, — последовал сухой приказ Белогора. — Иди. Жди.

— Но… — Звонка подчинилась, пусть и не сразу. Она отступила в сторону.

— Наши скоро подъедут. Встречай. Проводи.

Она переминалась с ноги на ногу.

— Иди, — Белогор мотнул головой в сторону. — Встретишь и давайте сюда. Двоих ставь на ворота, чтобы никто не ушёл. Да и сама знаешь.

Яма… первая — у самого порога, и эта пуста. На дне — листья и… что-то странное, такое… клубок из белых нитей? Точнее… нет, нити, но не те, которыми вышивают. Пух? Разве что длинный очень. Эти живые. Но тонкие. И много… очень много.

— Не трогай, — удержал её Волков. — Крепко разрослась… огоньку? А то ничего не видать.

— Только если не опалишь, — Белогор прошёл дальше, за яму. — Эта пустая, видишь? Она ближе всех ко входу. И надо полагать, что ваша девица была последней. Вот тут, по краю ступай. По камню. Я усыпил, но дрянь довольно крупная.

— Что это такое? — спросила Кая очень тихо, будто слова могли разрушить что-то.

Ещё одна яма.

Или скорее даже колыбель, на дно которой вывернули пух тех же снежанок. Пух они выдирали для птенцов… так Корноух рассказывал. Может, и соврал.

Но издали если, то очень похоже.

А если подойти поближе?

Нити протянулись и по земле. Они переплетались друг с другом, исчезали в трещинах, и камни, некогда укрывавшие пол, поднимались над белым рыхлым… ковром?

Ковром из того же пуха.

— Узнаете? — поинтересовался Белогор, и придержал Каю за руку.

В яме лежала женщина.

Точнее некогда существо было женщиной. красивой, пожалуй. Ее золотые волосы кто-то аккуратно расчесал, разложил веером, укрывая перину из нитей. Бледную кожу покрывал пушок, едва-едва заметный, но он всё же был. А над ртом нити вытягивались и дрожали.

— Она дышит? — спросил Драгомир отчего-то шёпотом.

— Нет. И да. В какой-то мере.

— Нет или да?

— Можете говорить громко. Она не услышит. Никто из них не услышит.

Ямы.

Дальше еще одна. И еще. И сколько их здесь? Кая попыталась сосчитать, но почему-то сбилась. Семь? Девять? Двенадцать даже? Или все-таки… белая поверхность двигалась. Ковер то смыкался, то расползался. и в прорехе выступала очередная яма.

И исчезала, чтобы появиться в стороне.

— Эта женщина мертва. Как человек. Но она жива, как… продолжение? Часть? Вот… она питает собой Улей.

— Что за дрянь?

Кая опустилась на корточки.

Гончая, ткнувшаяся под руку, заворчала. Если протянуть руку к нитям, они начинают шевелиться. Быстро и беспокойно, словно тоже ощущают присутствие Каи, словно хотят прикоснуться к ней.

— Дрянь, — согласился Белогор. — Редкостная…

Губы женщины приоткрылись.

А Кая увидела под белым покровом на ее коже золотую полосу.

— Улей создает ведьма.

Ругался дядюшка от души.