Фигура Драгомира Волкова качнулась взад и вперёд.

Он наклонил голову, прижимая подбородок к шее.

— Однако моя дорогая племянница явила свою силу… всплеск был мощным, и сдерживающие руны истаяли. А тварь выбралась на волю недозревшей. Именно потому, матушка, я всё ещё жив, а девчонка вернула лицо. И именно потому разбираться со всем этим должны волхвы. Правда, племянница?

И снова к ней повернулся.

Вот что он от Каи хочет-то?

— Запрети им сюда приходить! — взвизгнула Анастасия. — Это… это недопустимо! Чтобы покой приличного дома тревожили какие-то… немыслимо! Не…

— Тише, дорогая, — Велислава Изяславовна сделала шаг к костру и поморщилась. — А то я начну думать, что ты неспроста так распереживалась.

Анастасия вскинула руки и алый цвет в её одеждах соединился с золотым.

— Боги! Они просто… просто невозможны! Начнут ходить! Выспрашивать! А слухи? Обязательно пойдут слухи и…

— Пойдут. О покушении на наследницу, которое нам чудом удалось предотвратить, — Велислава Изяславовна посмотрела на сына, и тот, подумав, кивнул. — Но если ты прав, тело не стоило сжигать. Если его меняли… огонь стер все следы.

— Стоило, — Драгомир Волков положил руку на меч. — Девушка заслужила спокойное посмертие. Да и… что нужно, я увидел.

— У меня голова разболелась! Я… — Анастасия дернула сына. — Я не хочу их видеть…

— Придётся.

— Но…

— Покушение на наследницу, которую принял источник — это дело Великого князя. Так что вопросы задавать будут всем, — Драгомир стоял, не глядя на жену. — Также, надеюсь, дорогая племянница разрешит работать волхвам в полную силу. Если здесь творилась тёмная волшба, их звери почуют.

А вот это интересно…

Он повернулся и взгляд был не тяжелым, скорее усталым. И там, в усталости, мелькнула искра… надежды?

— Главное, чтобы не почуяли лишнего, верно? — Анастасия отступила. — Идём, дорогой… проводи меня, пожалуйста. От этого всего мне дурно!

Волков-младший дернулся и посмотрел как-то беспомощно.

— Иди. И возвращайся, — приказал Волков.

— Мальчику не стоит…

— Мальчику как раз стоит. Пора взрослеть. Матушка, Белава… племянница. Если вы тоже устали, то тоже идите домой.

— Я остаюсь, — сказала Кая. И взглядом на взгляд ответила. — Если вы, дорогой дядя, не возражаете. Всё-таки это моя земля теперь. Верно⁇

— Твоя. Верно. И хорошо, что ты это понимаешь.

— Ты уверен? — а вот Велислава Изяславовна, кажется, не обрадовалась. — Она только появилась и…

— И чем быстрее она разберется в том, что происходит или хотя бы начнет понимать, как всё устроено, тем лучше. Для всех.

— Но.

— Я пригляжу.

Прозвучало веско.

— Но если вдруг…

— Если Ладимира почувствует себя дурно или захочет уйти, она скажет. Так?

— Да.

Кае меньше всего хотелось, чтобы её выпроводили.

— Хорошо. В таком случае ужин мы отложим.

— Не стоит. Это всё может затянуться надолго. Да и…. не ждите, в общем. Я потом чего-нибудь перехвачу. А вы двое? Что стали. Давайте, проводите бабушку. Белава?

— Я сама справлюсь.

— Не сейчас, дорогая, — Велислава Изяславовна оперлась на руку внука. — Если мой сын прав и тварь эта была сотворена, то в кольце стен могут оказаться и другие. А потому, пока волхвы не проверят здесь всё, нам стоит держаться вместе. Ради детей…

И Белава кивнула.

— А потому всё-таки предлагаю отужинать. В конце концов, люди на кухне старались, и с нашей стороны будет крайне невежливо…

Они ушли.

Костер остался. И Драгомир Волков, который застыл, на него глядя.

— Я не помню её, — произнёс он очень и очень тихо, когда Кая решила приблизиться. — Я знаю, что встречал её. Здесь. В доме. Голос вот помню. Смех. Но когда пытаюсь понять, где и когда я этот смех слышал или о чём говорил голос, в голове…

— Пусто?

— Да. Что ты ещё можешь?

— Я… — Кая сделала шаг. И ощутила жар, исходящий от огня. Хотя самого огня уже и не видно.

Людей не осталось. Даже родители ушли. Или, вероятней, их выпроводили.

— Моя сила уничтожит след. Волхвы сочтут, что тварь просто не успела воплотиться, — Волков говорил вполголоса. — Порой такое случается. Откат после смерти… обычно, когда тварь молодая.

— Разве то, что я сделала, плохо? — Кая приблизилась ещё на шаг. — У неё в глазах жил мертвый лёд. Я убрала. Я… я умею.

— Только лед?

— Не только. Страх. Отчаяние. Боль. Наверное, не только. Но к нам обычно с этим вот приходили. Как машина, но…

— Но?

— Машина берет грубо. Она вытягивает с душой. По капельке. Боль же идёт от души, как и страх, и радость там… и машина не умеет отделять одно от другого, а значит, с эмоциями выбирает душу.

— Матушка её запретила использовать.

Даже так?

Интересно, почему…

— Почему?

— Старая история, — пальцы скользнули по шее. И Драгомир глянул сверху вниз. — Когда-то у меня была кормилица. Я не помню её лица, говоря по правде. Мал был. Тогда… у этой женщины умер ребенок. Она сильно горевала, а машина… тот, кто принёс её в дом, обещал, что машина заберет боль и горе. И она забрала. И потом снова. И снова. Боль была сильной и возвращалась. И женщина сама охотно её отдавала.

— С душой.

— Да. Потом это стало ясно… она менялась. Хотя это я со слов матушки знаю. А она…

— Врёт?

— Слишком прямолинейно. Скорее в подобных историях сложно понять, что есть правда. И кто виноват. Главное, что с каждым годом в ней всё меньше оставалось человеческого. Соврал, что не помню… помню, как она сидела над постелью и пела песню. И смотрела. Я просыпался среди ночи, а она смотрит и поет. И улыбается.

Его передёрнуло.

— Ночью особенно заметно становилось, насколько она… не такая.

— А потом?

— А потом пришёл муж. И забрал её. Отец мой к этому времени погиб. И матушка не сочла нужным удерживать. По-моему, она сама поняла, что всё пошло не так, как ей хотелось. И просто избавилась от живого напоминания о своём несовершенстве. Она отчаянно хочет казаться совершенной. Если не женой и матерью, то хотя бы хозяйкой. И казалось, что история завершена, но… однажды эта женщина вернулась. Не человеком.

— Она оставила этот шрам?

Драгомир Волков погладил шею.

— Три боевых голема стояли на её пути… на самом деле они довольно медлительны. А вот твари — быстры. Видела, как сегодня? Снесла с одного удара. И это ещё будучи не в полной силе. А та… та была совсем иной. Она двигалась стремительно, как тень ласточки. И хваленые «Росомахи» застывали ледяными статуями. А люди разлетались в стороны. Людей она вовсе не замечала. И кровь… я тогда впервые увидел, как люди умирают. Ты видела?

— Да.

— Ну да… конечно. Но в бою — иное. Мою охрану просто… вот она была, и вот нет. А эта тварь склонилась надо мной и улыбается. Рот её полон острых зубов, а она улыбается и песенку поёт. Гладит меня когтями по лицу и поёт эту гребаную песенку.

— Ты её убил?

— Да. Повезло… сила пробудилась. И… и вышло, что боги одарили меня куда щедрее, чем отца. Но задеть меня успела. Глубоко, однако хоть не по кровяной жиле. Всё удача. Так что… знаешь, что интересно?

— Что?

— Голова. Тогда она тоже уцелела. И вообще… даже если будешь бить в голову. Мечом, силой… не важно. Когда тварь умрёт, голова окажется целёхонькой. И по ней видно не только человека, но и того, кем он стал. И это… — его передёрнуло. — Мерзко. Так вот, девочка… считается, что это дорога в один конец. Что если уж тварь начала пожирать душу, она её сожрёт. Понимаешь? И ни машина, ни молитва, ни сами боги не смогут вернуть человека человеком. А ты вот взяла и вытащила мёртвый лед из души. Как занозу.

— И почему это плохо?

— Не плохо. Опасно. Знаешь, где придумали машины?

— Нет.

— При храмовых мастерских. Храмовые лекари. Как средство от душевных болезней. Считалось, что машина способна забрать безумие или вот шепот ветров… или иное всё. То, что лишнее, что мешает человеку достигнуть покоя. Только…