Она и сейчас ощущала прикосновение к стали.

Надо будет поискать, где стоят големы.

— Второй — тот, который я слушала с закрытыми глазами. Думаешь, Переплут помог? Почему тогда не вмешался напрямую? Или это запрет? С богами сложно. Но он и тогда позволил мне услышать, а теперь — вспомнить…

Кая задумалась.

Пальцы поглаживали мягкую шкуру, и этот жест успокаивал её же. Тихо. Зверь под рукой просто лежал.

— Ладно. Здесь ведь должны иметься книги? Должны. Про богов. Про то, что они могут… надо будет спросить. Или приказать. Думаешь, если я прикажу, исполнят?

— Ур, — теплый язык коснулся пальцев.

— Да, смотря что прикажу… но княгиня сама говорила, что мне надо учиться. А значит, разбираться не только с людьми, но и с богами. Вот… с ними даже важнее. Пусть они тысячу раз повторяют, что не вмешиваются, но это ложь. Впрочем, разберемся. Со всем. Надо только понять, что тогда произошло. И почему. То, что моя мать была из Диких, тебя не смущает?

Зверь вывернулся и, завалившись на спину, растопырил лапы, подставив гладкий живот. Чесать? Смешно… в Трущобах зверей не было. Разве что крысы, да и те осторожные, прислушивающиеся и к людям, и к ветрам. Крысы умели чуять опасность.

И уходить до того, как появятся твари.

Ну, или опасные люди.

Кая почесала гладкую кожу. И зверь дернул лапой, заскулил, требуя продолжения.

— Отец уходил за стену. Куда? Надо вытаскивать Гарта. Он точно знает, где та деревушка… идти и спрашивать. У Диких тоже.

План?

Скорее намеки на него.

— Но это потом. Позже… отец привез мать. И женился. Любовь? — прозвучало странно даже для этого места. — Или что? Если любовь, то… он дурак, что ли?

Лапа дергалась, но ответа не было.

— Хотя, возможно, что и так… женился. Я родилась. Только я… десять лет мне было, но за это время другие дети не появились. Почему?

Ждать ответа от гончей бессмысленно, но если говорить вслух, то думается легче.

— Потому что не получилось? Или она не могла ещё одного? У нее одна кровь и сила. У него другая. Поэтому и не вышло? Мама была здесь чужой. Наверное, я тоже буду. Но у меня хотя бы мужа нет. И всё разладилось. Она хотела уйти, но со мной. А он не позволял. Отец договорился о помолвке. О ней, скорее всего, и должны были объявить тогда, на празднике. Как Крыс и сказал, — Кая задумалась. — Мать назвала Белогора проклятым. Да, имени не было, но это он. Если у князя нет еще одного младшего сына, которого прокляли и, вылечив, отдали жрецам. Отец полагал, что проклятье извлекли. Мать считала, что нет. И в связи с этим возникает вопрос — говорить ли ему?

— Р-рум! — голос у гончей низкий и раскатистый.

— Тише ты, — Кая дернула за шкирку. — Еще услышит кто. Не знаю, правда, кто, но мало ли… нет, я не сержусь. Ты хорошая…

А в верхнем городе зверей держали.

Собак.

И не гончих. А таких маленьких, нелепых. Для чего? Кая видела там, на улице. И тогда не удивилась. Тогда хватало других, куда более удивительных вещей.

— Он мне пока никто. Но он прямолинеен и врать не станет. Тогда можно ли считать его союзником? И если можно, то сказать стоит. Но только ему. Верховный мне не понравился. А тебе?

— Р-р-р!

Мнение гончей было однозначным.

Ей Верховный жрец тоже не нравился.

— Вот и я о том же. Скажу. Белогору. А дальше пусть сам думает. Спросит, откуда знаю? Во сне увидела. Часть памяти вернулась, но не о том, что случилось… и не о том, о чем они спорили. Как думаешь?

Молчит.

— И о крови не стоит. Верховный знает. Боги… боги тоже. Теперь понятно, почему все так получилось… Переплут? Свел дорожки, а потом они сами? Без воздействия на волю. Всегда сами выбор делали. Но ведь и дороги по-разному сплести можно. И получится, что выбор без выбора. Но не докажешь.

Кая вздохнула.

— Зачем ему это? Спрашивать бесполезно. Не скажет… ладно. Выясню. Но с детьми, скорее всего, и не получалось, что разные. Ещё мама говорила о цене. Может, поэтому они и умерли? Но тогда почему я там оказалась?

Зверь сел. Уши поднялись, голова опустилась. А потом гончая встала, вытянулась мордой к двери.

— Если предположить, что она решила отца наказать. Ну… вот взяла и использовала свою силу, чтобы вывести всех из дома. Из города. Могла? Не знаю. Может, силы в ней вовсе не было? Или была… нет, тут гадать можно. Важно, что она бы меня не бросила.

Стоило сказать это, чтобы почувствовать, как там, внутри, становится тепло.

— Не бросила, — повторила Кая с уверенностью. — Она совершенно точно меня бы не бросила! И значит… значит, это не она сделала. Не увела бы меня за стену, не оставила бы тварям… зачем? Если бы я ей не была нужна, она могла бы просто взять и уйти. И получить с отца выкуп. Или откуп? Как правильно?

Гончая дернула ухом. И голова её опустилась ниже, а шерсть на загривке вздыбилась. Гончая оскалилась и заворчала.

Резко вскочила и в один прыжок оказалась у двери.

— Что там? — Кая задала вопрос шепотом. И сама кувыркнулась, скатываясь с лежанки. Ручка дрогнула. И Кая, оглядевшись — внезапно комната показалась не такой и большой — змеей скользнула под кровать. Благо, пространство позволяла. — Ко мне!

Ручка дрогнула во второй раз.

Дернулась.

И снова…

Замерла.

Тот, кто стоял за дверью, явно не собирался отступать.

— Ко мне, — повторила Кая и потянулась к зверю мысленно. Гончая отозвалась, глянула и попятилась, явно нехотя.

Но нет, нападать они не будут. Они еще не готовы.

А вот прятаться…

Снова поворот.

И тихий щелчок. И засов дернулся, медленно отползая в сторону. Как? Кая прижала гончую к полу.

— Лежать. Ждать.

Зверь оскалился. он не хотел прятаться. Наоборот, он с огромным удовольствием вонзил бы клыки в горло наглеца, который…

Или которая…

— Баю, баюшки, баю… — мягкий напевный голос сплетался с темнотой. — Не ложися на краю… придет серенький волчок…

И Кая узнала его.

Анастасия?

Ей что нужно?

— Тихо-тихо, сладко-сладко…

Она принесла свет.

Тусклый золотой, он лился сверху, и Кая видела в этом свете лишь ноги. И эти ноги были босы, а еще не принадлежали человеку. Острые раздвоенные копытца поблескивали золотом, да и оставляли после себя сияющий, припорошенный золотой же пылью след.

— Дремлют мышки, птички спят… — Анастасия выводила простенькую песню, и Кая моргнула, потому что сон навалился сразу и вдруг.

Чтоб…

— И мальчишки все сопят…

С каждым вдохом сопротивляться этому голосу становилось все сложнее. И Кая раздраженно впилась в ладонь зубами. Боль помогла, как всегда, впрочем. Кая тряхнула головой. Ну уж нет, надо…

Она нащупала перстень и представила комнату. Ту самую, в которой находилась, но чуть в стороне. И… сердце пропустило удар, когда ничего не произошло, но испугаться по-настоящему Кая не успела. Тропа вывернулась и вытянула ее из-под кровати, чтобы поставить за спиной Анастасии.

Она?

Или… нет?

Одежды ее. Красное платье, расшитое золотой нитью. И ожерелья. И сложный головной убор, который женщина, оглядевшись, сняла. А потом присела на кровать и юбки расправила, протянула между пальцев тонкую золотую ленточку.

— Убежала, — сказала она, и голос изменился, как изменилось лицо. Оно, круглое, как монета, вдруг вытянулось, отчего черты Анастасии исказились.

Нос сделался больше, длинней.

Он навис над губами, нижняя из которых отвисла под тяжестью золотой монеты, которую в губу подвесили на тонкой цепочке.

— Хитрая. Подлая. Очень хитрая и очень подлая. Пришла. Забрать хочет. Мой мальчик старался. Мой мальчик заслужил. Мой мальчик…

Она опять покачала головой и золотые побрякушки зазвенели.

— Оскорбила. Он грустит. Он злится. А ему нельзя. Нехорошо… очень нехорошо…

Она разжала пальцы, и золотая лента, выскользнув из них, упала на постель, чтобы исчезнуть в мятых простынях.

А потом над ними поднялась голова змеи.