— Мы точно не возражаем! — выпалила старшая наследница своей семьи. — И, точно также, не видим причин отказывать принимающей стороне!

Тоже мне, дипломат бюрократической ориентации… Прям один-в-один, слово в слово повторила за Ланой. И буквально своим словом решила за своих телохранительниц.

Вот только, Ветрова с Пламневой какой-то неуверенно переглянулись между собой. Вслух, впрочем, ничего не сказали, видимо, решив не спорить со своей молодой госпожой.

— А ты что скажешь? — спросил я у Распутиной.

Капеллан до последнего молчала, задумчиво жуя язык и взвешивая все pro at contra.

— Скажу, что, как и госпожа действительный тайный советник, теряюсь в принятии решения, — медленно проронила она, не сводя взгляда с трёх едва одетых девчушек из чуди. — Одна сторона гласит мне, что беречь себя для мужа я обязана, и без веской на то причины никто прочий не может зреть меня нагой… Другая же сторона гласит мне, что до грехопадения Адам со Евой и вовсе не наготы своей не ведали, ни облачений, ни стыда от тел своих, а устыдились себя нагих, лишь егда запретный плод познаний им преподнесла Лилит…

— Нравы меняются, — заметил я. — Воспитание тоже. Если не готова — то никто не заставляет.

Ева резко замотала головой.

— Ты не подумай, будто ханжой прикидываюсь, — отрезала она. — Все мы по образу и подобию Божьему созданы. Коль раз уж мы стыдимся своих тел, то отчего же не стыдимся тела Сына Его, на кресте свою жизнь за нас и наши грехи отдавшего?

— На удивление прагматичная позиция для представителя консервативного Синода, — буркнула Ветрана. — Впрочем, Александр Александрович метко отметил: никто никого не неволит. У всех своя глава на плечах имеется, да каждый волен сам принимать решения.

Я посмотрел на Малаю. Ту и спрашивать нечего. Она и вовсе из народа чуди белоглазой. Для неё этот самый «местный колорит» не более чем знакомая от рождения данность. Как успел понять, ей вообще параллельно, во что облачаться. Встретила нас она в дерюжных обносках и босой. Перед Санычем красовалась в не новом, но вполне себе справном славянском сарафане. Не удивлюсь, если до того, как к Велимудру примкнуть, этнический наряд своего народа успела заносить до дыр.

Вернулся взглядом к Мирае и её спутницам.

— Наскоро обсудили ваше предложение промеж себя и нашли его небезынтересным, — проинформировал виночерпия. — Не имеем злого умысла попрать ваши традиции незнанием, однако мои спутницы несведущи о ваших национальных облачениях. Можем ненароком сотворить непоправимое или же непотребное. Были бы признательны, если б им дали совет. Ваши нравы и уклад чрезвычайно отличаются от привычного им.

В глазках Мираи промелькнуло предвкушение чего-то эдакого, а язычок девушки хищно облизнул губки.

— Не изволь тревожиться, дорогой гость, наследник Предвечного. Мы… позаботимся о вас… как о самих себе…

Служанка беззвучно шагнула ко мне, невесомой тенью скользя по мощёному плиткой полу, оптической иллюзией уходящему в бездонную пропасть.

Несколько минут времени понадобилось, чтоб привести себя в некое соответствие с представлениями местных о моде. Мы лишились боевых защитных костюмов и нательного белья, Малая — сарафана, и спустя некоторое время примерили на себя тот самый, мать его етить, «местный колорит».

Ничего не имею против подобных костюмированных вечеринок. Помню, как на всяких культурных ярмарках и русские надевали на себя украинские вышиванки, и немцы наряжались в русские косоворотки, и англоязычные гости не чурались меховых монгольских нарядов, и те же китайцы обматывались в шотландские килты… Про девушек всех рас и возрастов, обильно заматывающиеся в кимоно да юкаты, и заикаться не стоит. Само по себе такое «культурное погружение», обычно, ничем из ряда вон выходящим не грозит.

Потому, без зазрения совести, но с некоторой толикой никуда не девшейся насторожённости отдались в заботливые руки Мираи, Дьяры и Коры, преподавшим нам экспресс-тур по этнокультурным особенностям принимающей нас стороны.

Проще всех в этом отношении было Малае. Девчушка, как и подозревал, о своём народе и его быте знает гораздо больше всех нас, вместе взятых. Та молча избавилась от славянского облачения и надела на себя тунику, похожую на ту, в которой отжарила айна до корочки Алия. Тот же комплект украшений занял свои места на лодыжках и запястьях девочки.

С моими соратницами дела обстояли чуть дольше. Первое время все, кроме Ланы и Ветраны, терялись и тушевались, на что никто старался не обращать внимания, но и это преодолели. Итогом преображения стали шесть девушек, одетых (или, быть может, стоит сказать «раздетых»?) почти одинаково. Более длинная по отношению к местным юбка-накидка, рассчитанная на рост больший, нежели привыкли местные. Более массивные браслеты на руки и ноги из металла, издалека похожего на золото, в которые инкрустированы крупные, иногда с палец размером, искусно огранённые самоцветы. На груди, оставшейся неприкрытой согласно местным представлениям о дозволенном женщинам, красовались вычурные изящные ожерелья в тон остальным украшениям. Довершали картину маслом небольшие по сравнению с корунами, но оттого не выглядящие менее дорого оголовья с богато украшенными очельями, опытными ручками местных служанок накрепко закреплённые в причёски девушек.

Вот тут, конечно, челюсть неискушённого зрителя, неподготовленного к таким мощным ударам судьбы поддых, могла бы упасть ниже колен. Зрелище шести полуобнажённых девушек, пытающихся скрыть своё смущение за довольно робкой презентацией себя-красивых единственному мужчине в помещении, выглядело слишком уж манящим и привлекательным. Кто-то, пытаясь прикрыть свою грудь, в последний момент, закусив от волнения губу, опустила руки чуть ниже и приобняла саму себя, тем самым приподняв свои холмики и невольно подчеркнув их. Кто-то вызывающе убрала руки за спину, открыв всю себя на обозрение.

Почему «шесть», когда их было восемь? Потому что Малая — и без того принадлежит к местным. Ей красоваться в наряде незачем. Он для неё почти родной. Привычный. А Лана… Хвостатой досталась похожа туника, но однобортная. Тоже на грани дозволенного короткая юбка, украшенная по кайме орнаментом, и одна лямка, проходящая от переднего торца пояса через одно плечо до заднего. Таким образом одна грудь была прикрыта широкой и тонкой тканью, а другая будто бы подчёркнута. И Лане было решительно плевать на то, как она выглядит. Она не пыталась ни скрыть что бы то ни было, ни выкатить. Просто ожидала, будто бы не происходит ничего экстраординарного. Подумаешь, нарядили в местный наряд? Ей что форма помощницы из Императорской Академии, что боевой защитный костюм, что этнический наряд чуди белоглазой, что полное отсутствие облачения. Един израд.

— А таки-недурно, между прочим, — констатировал я, окидывая спутниц оценивающим взглядом. — Вам всем идёт. Без исключений.

И имел на это полнейшее право, ибо не стал отрываться от коллектива.

Как и девушки, сбросил свою сбрую и принарядился в местное представление о моде. Мне досталась такая же набедренная повязка, как и те, которые мы видели на волколаках, патрулирующих Урафар-Ур, и на самом Уроморе. В комплект полагались нарукавные знаки различия на широких стяжках, затягивающиеся на плечах и держащиеся за счёт формы бицепсов (ну, да, я подкачался за время контрактов). На шее — крупная, золотистого цвета, но слишком лёгкая для золотой пластина на цепи, в которую врезаны клыки явно не самых мелких тварей. Массивные браслеты, явно не под девичью руку, на запястья. Вместо очелья я надел то оголовье, которое мне презентовал «Бармаглот». Пусть для местных буду выглядеть хоть мало-мальски крупной шишкой.

Местные, конечно, расстарались ради гостеприимства внезапно нарисовавшихся на их головы гостей. Но вот обувь оказалась не в списке готового. Одежду нам справили, конечно, выше всяких похвал. Этого не отнять. Такого погружения в культуру не ожидал даже я. Но где чудь белоглазая, с их-то размером ноги, и где мы, когда только у меня одного в военном билете прописан 42-й размер, на который я обувал от 39-го до 46-го в зависимости от пренебрежения производителем размерной линейкой и стандартами?