Аккуратная, коротко стриженная, борода с проседью. Чёрная ряса до середины бедра, штаны, заправленные в юфтевые сапоги, массивный серебряный крест на толстой цепи. На плечах портупея с подсумками, где при каждом шаге позвякивало стекло. В руках церковная утварь — кропило с кропильницей. Единственно, в этот раз, на нём был ритуальный слюнявчик… епитрахиль, кажется, называется… и сумка через плечо. Как противогазная, только чёрная. Тоже.

Он, на секунду отвлекшись, чтобы меня поприветствовать, заканчивал обряд. Неспешно шёл вдоль ряда пикапов с полуторками, окропляя технику святой водой и бормоча что-то речитативное в бороду.

Каждая клеточка моего тела переполнилась ликующим ожиданием.

Но это от мелкого передалось.

Я не обрадовался. А естественный порыв сбежать подавил, поскольку могли превратно истолковать. И теперь молча смотрел на приближающегося отца Никодима и надеялся, что обойдётся. Мелкий тоже смолчал — наверное, побоялся спугнуть удачу.

Отец Никодим закончил, спрятал принадлежности в противогазную сумку и подошёл к нам. Но со мной заговаривать не спешил, обратился сначала к Митричу:

— Благословенный чин я провёл, как уговаривались. И на защиту от зла, и на вспоможение в добрых делах, и на благоволение господне. Всё честь по чести, как полагается.

— Благодарствую, святый отче, — поклонился в ответ Митрич и сунул ему в ладонь пачечку мятых купюр. — Вот, примите от нас, не побрезгуйте. И насчёт сопровождения…

«И почём нынче благоволения раздают?» — нервно хмыкнул я про себя.

«Не богохульствуйте, — яростно прошипел Мишенька и добавил, не скрывая злорадства: — Впрочем, вам недолго осталось».

— Помню, сын мой, всё помню, — покивал отец Никодим, пряча деньги в подсумок на поясе. — Токмо, как сподобитесь, известите заране, с радостию поддержу в богоугодном деянии. Да и просто кличьте, коли чего.

О чём шла речь, я даже приблизительно не догадывался, но они, похоже, друг друга поняли.

— Вот и ладно, — потёр ладони Митрич и, с довольным видом покосившись на меня, предложил: — Прикажете отвезти, батюшка? Теперича на новой поедете, как кум королю, внутреннюю не растрясёт.

— Благодарствую за заботу, но откажусь, — покачал головой отец Никодим. — У нас с вашим старшим неоконченный разговор остался. Он меня и доставит потом. А ты ступай, раб божий, ступай…

С этими словами он осенил Митрича крёстным знамением и отпустил величественным взмахом руки. И как бы того ни раздирало от любопытства, пришлось ему нас покинуть. Впрочем, старый пройдоха далеко не ушёл — спрятался у гаража за ближайшим пикапом и навострил уши.

— А мы с тобой, отрок, отойдём в стороночку, побеседуем, — проговорил отец Никодим и, цапнув меня за локоток, увлёк за собой.

«Шиздец. Началось», — подумал я, но сопротивляться не стал. Поздно сопротивляться. Влип уже, как хрен в рукомойник.

— Смотрю, отрок, ты, хоть, и юн годами, поступками зрел. И подход к делам у тебя основательный… правильный. За людей радеешь, о деле печёшься… похвально, похвально. Слышал, даже тело физически укрепляешь… И за это хвалю. Но и о душе забывать всё же не стоит…

Здесь он сделал многозначительную паузу, чем я и воспользовался, догадавшись к чему он ведёт.

— Вы уж меня простите великодушно, отец Никодим, что я тогда не пришёл. Замотался. Сами видите, сколько забот, — протарахтел я и попытался сбагрить назойливого церковника: — Сейчас, разгребу маленько и сразу к вам. На заутреню или ещё куда. Там и продолжим… А сейчас и мне некогда, да и вы, наверное, торопитесь… Трифон, отвези батюшку, куда скажет.

Трифон, всё это время стоявший неподалёку, принял приказ к исполнению, подошёл к «Руссо-Балту» и открыл заднюю дверь. Намёк более чем прозрачный, но святый отче не внял.

— Я никуда не спешу, отрок. Моя прямая обязанность, как служителя господа нашего, привести заблудшую овцу к стаду, — наставительно изрёк он, отпустив меня и вставая напротив.

— Овцой меня ещё не называли, — хмыкнул я, нацепив выражение оскорблённой невинности.

— Иносказательно, отрок, иносказательно…

— Может, всё-таки в другой раз побеседуем? — предпринял я ещё одну попытку слиться. — В церкви, чтобы всё чин чинарём…

— Непременно, побеседуем, сын мой. И вдругорядь, и в храме божием, и сейчас тож. Не будем откладывать… — молвил он, растягивая гласные, и вдруг резко обострил разговор: — Молитв не читал?

Вопрос прямой в лоб, изменившимся тоном. И взгляд. Из всепонимающего и всепринимающего стал жёстким, пронзительным. А сам церковник преобразился из доброго пастуха заблудших овец в волка, почуявшего добычу.

— Н-нет, — опешив, признался я и понял, что соврать бы не смог, даже если б хотел.

— Постился?

— Н-ну так… утром чай с хлебом… (полуправда, кстати, прошла)

— И недругов не простил?

— Даже не собирался.

— Подставь чело, отрок! Хочу развеять сомнения, — рыкнул он и потянулся рукой к моей голове.

На автомате я отшатнулся, вскинул брови от понятного удивления… и пожалел, что не сделал этого раньше. Отца Никодима окружала мутная, тягуче-текучая аура. Как молочный туман с мощным энергетическим наполнением. А в голове, груди и руках (кистях рук, если точнее) сияли яркие сгустки чистого света.

И тут же пришло чёткое понимание, перерастающее в абсолютнейшую уверенность. Активные субспособности к нему лучше не применять. Почувствует и ответит. Ассиметрично. Вплоть до обнуления Дара.

— Подставь чело и замри! — повторил он, нарастив децибелы, и ещё раз, но уже, выпростав другую руку в сторону: — Замри, раб божий!

Думал опять мне, но нет, Трифону.

Мой бодигард почуял неладное и чухнулся помогать… Но получив, вместе с вербальным посылом, светящимся шаром в лоб, застыл замороженной курицей и даже моргать не мог. И это не шутка. Из ладони святого отца действительно слетел яркий клубок непонятной энергии.

Чувство опасности (сам не понимаю, почему только сейчас) вкрутилось штопором в позвоночник от задницы вверх. Я дёрнулся было бежать, (потому что ну его нахрен такие эксперименты) и осознал, что не могу шевельнуться. Реально вмерз в землю, как Трифон. Разве что моргать получалось.

«Теперь вам точно шиздец», — радостно просвистел мелкий.

«Чего б хорошего перенял», — отрешённо подумал я и почувствовал, как на лоб легла ладонь отца Никодима.

— Ответствуй, как на духу! Веруешь ли в господа нашего, сына его и святаго духа? Готов ли защищать твердь земную от адовой скверны, не щадя ни мошны, ни живота своего? — загремел он и, в оконцовке, чуть мягче, добавил: — Можешь ответствовать мыслию, я увижу…

«Верую, батюшка! Верую! Вот тебе в том истинный крест!» — заорал, не дослушав батюшку, Мишенька, истово крестясь невидимой рукой. — И твердь защищать тоже готов! И мошну не щадить! Сколько платить? Кому?'

Я же только и смог, что шевельнуть пересохшей губой и выдавить невнятный хрип.

— Вижу, не юлишь ты, отрок, и твёрд в намерениях, — прогудел отец Никодим иерихонской трубой.

Вот тут уже охренели мы оба. В смысле я с Мишенькой.

Батюшка ничего не заметил? Или не понял? Или понял не так и не то?

«Это я готов! Я верую, святый отче? — заблажил в голосину мелкий, справившись с первым шоком. — А он безбожник, богохульник и мерзкий захватчик чужих тел! Изгоните его! Верните меня!»

Я на всякий случай смолчал. А отец Никодим, уж не знаю, как именно, услышал и отреагировал на новый Мишенькин спич.

— Вижу в тебе душу мятущуюся, страстями обуреваемую и… будто бы на двое расколотую. Вижу начало доброе… и, глубоко внутри, начало худое, — несколько озадаченно проговорил он, сводя к переносице брови. — Но это простительно по младости лет. Главное, чтобы худое не превозобладало…

«Да как так то⁈ — окончательно вскипел Мишенька и, не помня себя от ярости, завопил: — Батюшка, вы в уме? Это он плохой! Я хороший! Начинайте уже обряд экзорцизма!»

Его гнев волной разлился по телу. Вдобавок мелкий попытался подкрепить слова заклинанием, скрутив бесплотные пальцы в знак активации. Наверняка неосознанно, в порыве эмоций… Но хранилище отреагировало по-настоящему. Я реально почувствовал, как внутри забурлила магия и толчками растеклась по каналам…