Лаврия, пока я силился рассмотреть, что же там такое на мне «нарисовано», уже успела явить своё Воплощение. Им, как и у старшего Иатрия, тоже оказался Посох, но только много короче. Так что, скорее даже не он, а самый что ни на есть Жезл. Первый из Жезлов живьём — ранее ещё ни у кого не видел Воплощений этого вида. Как и Посохи, их относят первоначально к универсальному типу, а уже после определения дарованных навыков выносят окончательный вердикт — защитный или атакующий. Первые, соответственно, уходят на путь Поддержки, а вторые становятся могучей и грозной ударной силой человечества в борьбе со Зверями.

Длиной всего лишь около полуметра, а всё равно Воплощению удалось вогнать меня в некоторый ступор своим внешним видом. Почему-то при взгляде на Лаврию мне казалось, что в ней есть что-то змеиное, ядовитое. С одной стороны, подтверждение тому мне явили, а вот с другой… Не всё так просто.

Древко Жезла выглядело тонким, хрупким. Но и здесь обман. Материал его воспринимался как настоящая кость, будто кто-то взял да вырвал хребет из змеи, позабыв остатки кожи-чешуи её очистить… Нет, крови и плоти на нём не было, но вот редкие оставшиеся жёлто-зелёные чешуйки очень походили на застывшие капли того света, коим вспыхивали глаза девушки. Даже не походили — они им и стали!

Или нет?

Ведь эти капли оказались тем, что убивало ту змеиную однозначность образа Лаврии. Всё древко Воплощения оплеталось побегами. Тонкие, изящные, почти прозрачные стебли, будто сотканные из полумрака и усеянные теми самыми каплями. Тёмно-багряные у самого основания Жезла, переходящие вверху в полупрозрачную белизну. Словно они испарялись в воздухе, сливались с костяным древком.

Сливались, чтобы на самой вершине распуститься невероятной красоты цветком.

Никогда и ничего подобного не видел. Ни в приятных снах, ни в жутких кошмарах, ни в буйных фантазиях… И, вероятно, не увижу.

Лепестки цветка, тонкие и почти прозрачные у краёв, как и стебли, были сотканы из того же полумрака. Цвет — насыщенный ало-багряный, с отливом, напоминающим застывшую кровь под закатным светом. У самого основания лепестки темнели, переходя в почти чёрный оттенок, словно впитав всю тень уходящего дня, а их поверхность покрывала редкая сеть прожилок. Едва заметная, тускло мерцающая золотисто-изумрудным… Тем же цветом, что и глаза хозяйки Воплощения. Самые края лепестков слегка завивались, стремясь обернуться внутрь, скрыть что-то тайное, священное в самом своём центре-сердце. Хотел бы заглянуть в него, но, увы, из моего положения сделать это не представлялось возможным.

В общем, Воплощение оказалось под стать своей владелице. Такое же странное и опасное. Никак не соответствующее тем шуточкам, где обладателей Жезлов прозывали девочками-волшебницами. У меня на языке вертелось совсем другое: «Лаврия — ведьма-колдунья!».

Кроме того, Воплощение уже было упёрто в самый центр той фигуры, что проступала на моей коже. А руки, его державшие, хитрым образом извернулись, отпустив, но зажав, зафиксировав между собой, чтобы дать пальцам полную свободу.

Свободу, которой они воспользовались сполна. Скользнув руками вдоль древка, Лаврия каждый пугающий меня ноготок вонзила в одну из вершин той сколько-то-граммы, ставшей теперь мне абсолютно понятной.

Декаграмм.

Десять вершин — десять ногтей, вызвавших не ожидаемую болезненность, а ощущение лёгкой и даже нежной щекотки. От которой тем не менее нестерпимо захотелось дёрнуться, да только не вышло. Будто прибило меня чем-то неимоверно тяжёлым к постели.

Возможно даже словами, что тихо, но твёрдо прошептала девушка:

— Цвети, Хиганбана!

И, словно вторя им, тот прекрасный цветок на вершине Жезла действительно расцвёл!

Пробудился, чтобы изменить фигуру под Воплощением вслед за собой.

Декаграмм налился цветом. Ярким, насыщенным, словно свежая, горячая кровь.

Декаграмм распустился лепестками. Лучистыми, тонкими, словно локоны завитыми.

Мою кожу объял невидимый, но нестерпимо жгучий огонь! Сколь долго так горел — не ведаю, но казалось, что каждая чёрточка всякой руны на фигуре прогорала до самого моего позвоночника… И обязательно бы вырвался, точно бы кричал, если бы не Лаврия.

Пригвождённый её Воплощением, я не в силах был превозмочь его вес.

Загипнотизированный её змеиными зрачками, я не в силах был ни стона издать…

Затем всё кончилось — цветок отцвёл, опав прекрасными лепестками, медленно истаявшими в воздухе. Отцвёл и забрал с собой всю мою боль.

Воплощение девушки исчезло.

Лаврия, покачнувшись, стала заваливаться, сползать на пол… Не отдавая себе отчёта — и откуда только силы взялись! — дёрнулся вперёд, хватая её за руки, за них увлекая на себя её ослабевшее тело.

Пикантно.

Получившуюся сцену смело можно было так назвать. Прелестная девица лежит на голой груди парня. Оба бурно дышат. Идиллия!

Но — нет.

Лаврия на самом деле едва дышала, словно разом потратила не просто все силы, а сверх того. И я был не в лучшем состоянии. Порыв подхватить странную ученицу-лекарку и у меня забрал всё. Никакой силы, способной поднять мою руку, чтобы приобнять девичье тело, не существовало. К тому же открыл для себя тот факт, что оно, полулежащее на тебе, оказывается неожиданно тяжёлым, а не как это рисуют в книгах и россказнях. Так что просто лежали, пытаясь восстановиться, а не нежданно-негаданно нежась в объятиях друг друга.

Спустя какое-то время, когда дыхание девушки стало более размеренным, уверенным, и у меня самого нашлись какие-то закрома сил, наконец-то спросил:

— Что? Что ты сделала, Лаврия?..

Добавлять к её имени «старшая» язык отчего-то отказывался.

— Запечатала, — прошептали мне почти что в ухо ответ.

— Запечатала?

— Да-а-а, — также едва слышно раздалось продолжение, — только не то, о чём говорила всем. Не кровь Семипалого так отравила тебя, понизив Потенциал. Что-то иное. Или… кто-то. Ты, — неожиданным откровением закончилось всё.

— Что? — сказанное Лаврией воспринималось с трудом. Чем таким я мог себя отравить? И главное — когда? Идей ровно ноль.

— То! Девчонка, что ты спас, действительно отравлена кровью Семипалого. Но ты — нет. Я едва сознание не потеряла в первый раз, когда на твою кровь посмотрела. Это, если что, моя вторая способность — Взгляд Дендроаспис. В тебе намешано столько всего, что непонятно, почему ты вообще жив… Не твои друзья тронули моё сердечко, а эта вот мешанина. Но тем не менее, она находилась в равновесии, пока не появилась новая составляющая — кровь Крота. Которая и внесла разлад в устоявшееся. И есть что-то ещё. Помимо того, что в детстве тебя подрал Ликаон, — здесь она будто ненароком коснулась моей правой руки, что растворила в себе печатку «неживых». — Так ответь же мне — что ты скрываешь?

Извернувшись на кровати буквально змеёй, Лаврия уставилась требовательно, обжигая близким дыханием, вновь гипнотизируя своим жёлто-зелёным светом. Увлекаемый им, запираться я и не стал, ответив как было на духу:

— Знать не знаю!

Явно не удовлетворившись ответом, девушка ещё более приблизилась, уже практически касаясь кончиком своего носа моего, и выдохнула почти в губы:

— Правда?

— Правда! — и даже взгляда не отвёл. Прекрасно, когда нечего скрывать!

Чем, судя по всему, сильно расстроил Лаврию. Чуть отстранилась, меняя в очередной раз своё положение. Теперь она натурально лежала на мне, а голова её покоилась на моей груди. Даже хорошо, что я настолько был бессилен, что не мог сжать её в объятиях…

Устроившись поудобнее, Лаврия начала говорить:

— Запечатывала я не кровь Семипалого. И не то, чем отравил тебя Ликаон. Как не гоню от себя мысль, но я будто ощутила в твоей крови саму Силу Предела. Но ничем обосновать это чувство, свои подозрения не могу. Сателлит Крови не способен на подобное. О навыках твоих нам тоже известно — Флаграна всё рассказала. Ты же ничего не скрываешь от нас? — повторный вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я даже растерялся на мгновение.