— Тогда ты знаешь, что я никогда не была для тебя врагом, — прошептала она. — Даже когда я была простой девушкой и прятала от тебя клыки, я была... твоей.

Глоб отвернулся, давая им эти последние минуты наедине. Старый аптекарь плакал беззвучно, вспоминая Илару, мать Саяны, которую он тоже не смог спасти. История повторялась, но на этот раз он был свидетелем, а не просто хранителем тайн.

Саяна смотрела на Амерана, и в её глазах, которые медленно становились карими, отражался весь огонь её короткой, ужасной и прекрасной жизни.

— Обещай мне, — выдохнула она. — Обещай, что ты будешь жить. Не ради мести Ордену. Просто... живи. Живи за нас обоих.

— Клянусь! — произнес Амеран, целуя её лоб, щеки, холодные губы. — Клянусь всеми звёздами, которые когда-то озаряли мой путь!

Её дыхание становилось всё более редким. Последние капли чёрной крови медленно застывали в ранах. Её тело, которое несколько часов назад было средоточием древней магии и ярости, теперь снова становилось просто человеческим. Хрупким и смертным.

— Я была кассиршей, — едва слышно прошептала Саяна. — И я была королевой ночи. Я была монстром и я была добрым человеком. Я была любима. Это... этого мне было достаточно.

Её глаза закрылись. Рука, лежащая на груди Амерана, упала. Последний вдох был столь лёгким, что Амеран едва его расслышал. А потом он закричал, и крик этот вырвался из глубин земли, из глубин разбитого человеческого сердца. Никогда ещё Глоб не слышал, чтобы кто-то кричал так. Это было больше боли, это и была сама боль.

Амеран держал Саяну в своих объятиях и просто кричал. Он кричал на весь подвал, на весь город, на все небеса, которые никогда его не услышат. Он кричал, потому что это была единственная форма молитвы, которая имела смысл в этом проклятом мире. Когда крик закончился, остался только плач. И это было ещё тяжелее.

Глоб медленно приблизился к нему и положил ему руку на плечо рыцаря.

— Она хотела, чтобы ты жил, — только и сказал старик. — Не для горя. Не для траура. Она хотела, чтобы ты жил.

Амеран не ответил. Он просто смотрел на мёртвое лицо Саяны, пытаясь вспомнить её живой взгляд, её робкую улыбку, её яростный крик, когда она бежала по городу, чтобы спасти его.

— Что мне делать? — выдохнул он. — Как я могу жить с этим?

— Ты расскажешь миру правду, — ответил Глоб. — О ней. О том, что она была. Ты покажешь людям, что любовь может преодолеть даже проклятие крови. Ты станешь свидетелем её памяти, когда все остальные захотят забыть.

Амеран наклонился и поцеловал её в последний раз, в холодный лоб, в закрытые глаза, в безжизненные губы.

— Спасибо, — шептал он. — Спасибо за то, что спасила меня. Спасибо за то, что научила меня любить. Спасибо за то, что умерла, чтобы я жил.

Он медленно положил её на ткань, которую приготовил Глоб. Её лицо было спокойным, почти человеческим. Последние следы монстра исчезли, оставив только девушку — тихую, уставшую, наконец нашедшую мир.

— Похороним её здесь, — сказал Амеран, стоя над телом. — В глубине земли, где её не найдёт Орден. Где она сможет спать в тишине.

Глоб кивнул и начал готовить лён и благовония. Амеран же стоял неподвижно, глядя на девушку, которая пришла в его жизнь, как враг, и ушла, как единственная причина остаться в живых.

За окнами подвала можно было слышать далёкие звуки хаоса. Эль-Дар продолжал гореть. Соляные ямы рушились, Цитадель была поколеблена, люди бежали на улицы, не зная, что происходит. Илиас в этот момент, вероятно, пытался собрать осколки своей уходящей власти.

Но Амеран об этом не думал. Он думал только о том, как Саяна смотрела на него, когда он был в кандалах, как её золотые глаза светили надеждой в темноте. Как она бежала сквозь огонь, чтобы спасти его. Как она улыбнулась, когда поняла, что не выживет, но для неё это больше не имело значения, потому что она спасла его.

Когда Глоб закончил приготовления и положил Саяну в каменный гроб, высеченный из отколовшейся плиты катакомб, Амеран встал перед ней на колени в последний раз.

— Я не забуду тебя, — произнес он, и эти слова были клятвой, более священной, чем все обеты, которые он когда-либо давал Ордену. — Ни один день моей жизни я не забуду твоего имени. Саяна. Королева Лакари. Королева Ночи. Моя любовь.

Он повернулся и вышел из склепа. Позади него Глоб закрывал вход, заваливая его камнями и землёй, чтобы никто не посмел нарушить последний покой Саяны.

На поверхности Эль-Дар всё ещё горел. Но в подземелье, в сердце города, в его костях из камня и земли, лежала королева, которая выбрала любовь вместо вечности.

Глава 23

В глубине земли, в местах, которые люди забыли столетия назад, ощущалась смерть королевы. Дикие вампиры почувствовали это не как обычную смерть. Они почувствовали, как сама ткань ночи дала трещину, как потухло золотое сияние. Голос, который они только начали признавать, исчезает. И с ним исчезает последняя надежда на то, что их род может быть чем-то большим, чем просто выжившим.

В заброшенной станции метро, в той самой, что когда-то служила убежищем для Саяны, медленно стекались тени. Силуэты появлялись из черноты туннелей, как из пасти ада. Их было двадцать, а может быть, тридцать… Это были все оставшиеся старейшины диких кланов, те, кто помнил времена, когда вампиры не скрывались, а правили.

Вожаком было существо древнее, с глазами, в которых горела память тысячелетий. Его имя давно было забыто людьми, его род давно стерт из истории. Все называли его просто Ночной король. Он встал посреди платформы, и все остальные собрались вокруг него, образуя живой круг.

— Она мертва, — произнес Ночной нороль, и его голос напомнил скрежет могильных полотен. — Королева Лакари пала в битве со Светом. Её кровь обагрила мраморный пол их святилища.

Вокруг раздались низкие, печальные звуки. Были то не слова, а стоны, которые издают существа, потерявшие надежду.

— Мы были ничем до того, как она пришла, — продолжал Ночной король. — Просто пережившие. Беглецы. Твари, за которыми охотились и убивали во имя света. Но когда она явилась нам, когда мы впервые увидели в её глазах не страх перед судьбой, а вызов ей, мы почувствовали, что можем быть чем-то большим.

Один из вампиров, молодой, с шрамом во всю щеку, шагнул вперёд.

— Королева ушла! Значит, мы снова просто твари!

Ночной король повернулся к нему медленно. Его взгляд был столь тяжёлым, что молодой вампир невольно отступил на шаг.

— Королева может уйти, но королевская кровь не умирает, — произнес старик. — Она просто ждёт, чтобы её вернули. Есть способ, древний, забытый, требующий определённой цены. Но готовы ли мы её заплатить?

— Какой цены? — спросила самая старая из вампирш с морщинистым, словно высохший лист, лицом.

— Нашей крови. Нашей силы. Нашей жизни.

Повисла тишина. Было видно, как каждый из них взвешивает слова старейшего, как в их глазах разгорается борьба между инстинктом выживания и чем-то гораздо большим.

— Я отдам свою кровь, — сказала старая вампирша. — Я помню времена, когда Лакари правили нами. Я помню, как воля их была абсолютной, а благодать безмерной. Я готова умереть, чтобы она вернулась.

— И я, — добавил молодой вампир со шрамом, словно искупая своё сомнение.

Один за другим они выходили вперёд, произнося слова согласия. Двадцать семь вампиров, самых древних и могущественных из всех оживших в катакомбах и подземельях Эль-Дара, дали клятву.

Ночной Король кивнул и обратил взор к земле.

— Тогда мы пойдём к ней. Вернём её из мрака.

Амеран сидел на полу склепа рядом с каменным гробом, в который они с Глобом положили Саяну. Глоб уже ушёл выше, чтобы дать ему время проститься с любимой. Старик просто не мог видеть его боль. Да и никто не смог бы.

Амеран держал её холодную руку, прижимая к своей груди, где ещё бился его предательски живой пульс. Как он посмел остаться в живых, когда она отдала всё?