Внутри пахло спиртом, жженой шерстью и чем-то приторно-сладким, напоминающим гнилые яблоки. Это была лавка Глоба. Повсюду, от пола до закопченного потолка, тянулись полки, заставленные банками с заспиртованными органами, пучками сушеных трав и ампулами с мутными жидкостями.

Глоб, маленький, сгорбленный человечек в засаленном кожаном фартуке, возился у стола, над которым в стеклянной реторте кипела бурая субстанция. Его лицо, изборожденное морщинами, казалось маской из пергамента, а за толстыми линзами очков глаза казались огромными и водянистыми.

— Ты опоздала, девочка, — проскрипел он, не оборачиваясь. — Я уже думал, тебя пустили на дрова охотники.

— Глоб, мне нужна помощь, — выговорила Саяна в попытке отдышаться после быстрой ходьбы. — У меня дома тяжело раненый… — дыхание не желало восстанавливаться. Саяна согнулась, вцепившись пальцами в край стола. — И мне очень нужна кровь. Вчера я выпила последнюю дозу.

Аптекарь медленно отложил пинцет и повернулся. В его взгляде не было сочувствия — только усталость человека, который слишком долго видел изнанку мира.

— Раненый? — хмыкнул он, поправляя очки. — И кто же этот счастливчик? Очередной бродяга, которого ты решила спасти из жалости? Саяна, твоя бабушка была мудрой женщиной, но она совершила одну ошибку — она научила тебя человечности. А для нашего брата человечность — это петля на шее.

Он подошел к запертому металлическому шкафу и, гремя ключами, достал две ампулы с темной жидкостью.

— Кровь дорожает, — сухо бросил куда-то в сторону. — Орден перекрыл поставки из донорских центров. Теперь они проверяют каждую партию на «нечистоту». Скоро мне не из чего будет гнать этот суррогат. И тогда ты, моя дорогая, либо пойдешь на охоту, либо высохнешь и рассыплешься в прах.

— Я заплачу, Глоб. Позже, с зарплаты...

— Твоя зарплата кассира не покроет и половины стоимости, — впился он в нее хищным взглядом. — Послушай меня внимательно, девочка. В городе начались облавы. Илиас, этот цепной пес Ордена, рыщет по Нижнему Городу. Они ищут кого-то важного. Надеюсь, не его ты у себя прячешь? А если ты все-таки совершила такую глупость, то мой тебе совет, вышвырни его на помойку, пока они не сожгли твой барак вместе с тобой.

— Я не могу его бросить, — вздохнула Саяна. Она и сама себя сейчас не понимала. — Помоги ему, Глоб. Ты ведь когда-то был лучшим хирургом в ветеринарной академии до... до всего этого.

Глоб долго молчал, слушая, как капает жидкость в реторте и изредка бросая на Саяну задумчивые взгляды. Наконец он тяжело вздохнул и начал собирать свой потрепанный саквояж.

— Не передумаешь, ведь. Знаю я тебя… Ладно, приду. Но не из-за него, а потому что я знал твою мать. И она была бы в ужасе, видя, как ее дочь подставляет голову под топор ради куска мяса в плаще Ордена. Иди уже! — прикрикнул он. — И не вздумай оборачиваться.

Саяна выбежала из подвала, прижимая ампулы с кровью к груди, как самое дорогое сокровище. Теперь какое-то, пусть о совсем короткое время, хоть об этом она может не думать. А потом… то будет потом.

Домой она вернулась, когда солнце уже почти коснулось крыш небоскребов. Каждый шаг по скрипучей лестнице отдавался в ушах громом. И, конечно же, у неё не получилось прошмыгнуть в дом незамеченной.

Дверь на первом этаже была приоткрыта. В полумраке коридора полыхнул любопытный взгляд мадам Нюйры. Старуха стояла в проеме, обхватив себя сухими руками, и ее нос, казалось, вытянулся еще сильнее, пытаясь уловить запах, принесенный Саяной с улицы.

— И где это ты была спозоранку, Саяна-девочка? — прошипела Нюйра. Голос её напоминал шелест сухих листьев. — И вид у тебя... что-то растрепанный. Неужто кавалера завела? Что-то я не слышала, чтобы кто-то выходил из твоей квартиры. А вот стоны слышала. Громкие такие, мужские.

— Вам показалось, мадам Нюйра, — постаралась Саяна придать голосу твердость. — Это радио. Я оставила его включенным.

— Радио, говоришь? — прищурилась старуха, и в глазах её блеснуло подозрение, граничащее со злобой. — А запах тоже от радио такой? Кровью несет на весь этаж, Саяна. Сладкой такой, густой. Как на бойне. Ты смотри у меня... я ведь в этом доме сорок лет живу. Я знаю, когда в стенах заводится гниль.

— Доброго вам утра, мадам Нюйра! — почти бегом преодолела Саяна оставшиеся ступени, чувствуя, как взгляд старухи жжет ей спину.

В квартире пахло смертью. Мужчина был неподвижен. Его кожа стала серой, а губы приобрели пугающий синий оттенок. Саяна упала на колени рядом с диваном, прижимая руки к его лицу. Оно было холодным.

— Пожалуйста... только не сейчас, — прошептала она.

Она достала ампулу, готовясь влить в себя кровь, чтобы набраться сил и попробовать еще раз остановить кровотечение, но руки ее опустились. В который раз взглянув на израненного воина, Саяна поняла, что надежды нет. И Глоб, скорее всего, не придёт. Ведь прошло уже достаточно времени. Наверно, он испугался слухов об Илиасе, испугался патрулей…

Саяна прислонилась к дивану и прикрыла глаза, чувствуя, как скупая слеза, редкая гостья для вампира, скатилась по щеке, оставляя влажный след. Тишина старого барака казалась ей саваном. Она и сама не понимала, что именно её так расстраивает. Ведь умри незнакомец, всем станет только легче, включая его. А душа отчего-то стонала, как будто с его смертью понесёт она большую утрату.

И в этот момент в дверь постучали. Прозвучал условный сигнал — три коротких, властных удара.

Саяна вздрогнула и обернулась. На пороге, тяжело дыша и поправляя сбившуюся шляпу, стоял Глоб. Он выглядел еще меньше и старее, чем в своей лавке, но в руках он крепко сжимал саквояж.

— Чего застыла, как соляной столп? — проворчал он, заходя внутрь и пинком закрывая за собой дверь. — У нас мало времени. Мадам Нюйра внизу уже вовсю принюхивается к моим ботинкам. Показывай своего покойника, пока он еще окончательно не передумал возвращаться с того света.

Глава 4

Пока в обветшалом Эль-Даре серый, липкий рассвет только вступал в свои права, столица Священной Империи Солис, Люминос, уже пылала золотом.

Люминос не зря называли «Городом без теней». Он был возведен из редчайшего белого мрамора и слоновой кости на вершине Великого Плато, чтобы быть ближе к небесному светилу. Архитектура города была подчинена одной цели: истреблению темноты. Огромные зеркальные панели, установленные на шпилях соборов, ловили каждый луч и перенаправляли его вниз, в самые глубокие переулки и тупики. Здесь не было места секретам, не было места ночным тварям. Даже бедняки в Люминосе щурились от нестерпимого блеска мостовых, которые каждое утро отмывали до зеркального сияния.

В самом сердце столицы, подобно застывшему взрыву, высилась Цитадель Света — штаб-квартира Ордена Света. Порядки здесь граничили с безумием. Рыцари спали на каменных плитах, чтобы дух оставался твердым, и каждое утро проходили обряд «Огненного очищения», проводя ладонями над священным пламенем. Орден был не просто армией, он был иммунной системой Империи, беспощадно выжигающей любую «инфекцию» — будь то инакомыслие или древняя кровь вампиров.

В Зале Высшего Совета царила атмосфера, которую можно было резать ножом. Стены залы были выложены золотой мозаикой, изображающей Пророка Света, попирающего ногами многоголовую гидру тьмы. Воздух был тяжелым от запаха дорогого ладана и воска.

За длинным столом из белого обсидиана сидели Магистры в тяжелых мантиях, расшитых солнечными дисками. Но всё внимание было приковано к человеку, стоявшему в центре зала. Это и был Илиас — офицер Ордена Света, настоящий фанатик в деле всей его жизни, в деле «очищения мира».

Он был облачен в парадный мундир офицера разведки — кипенно-белый, с золотыми эполетами и алым кантом, символизирующим кровь врагов Света. Его светлые, почти серебряные волосы были коротко острижены, а лицо казалось маской, высеченной из холодного льда. Илиас не просто служил Ордену — он был его чистейшим воплощением. Если пропавший Амеран был разведчиком-профессионалом, способным на тонкую игру и анализ, то Илиас был хирургом, который предпочитал ампутацию лечению. Он получал почти религиозное, экстатическое наслаждение, наблюдая, как языки пламени лижут плоть «нечисти».