— Ты… уже проиграл, Илиас, — поднял Амеран голову. Его губы были разбиты, но взгляд оставался прямым. — Ты выжег сектор, но не нашёл её. Ты ищешь монстра, но ты создал нечто гораздо хуже.

— О чем ты? — прищурился Илиас.

— Ты дал ей повод ненавидеть. А в её крови ненависть превращается в оружие, которое твой Свет не сможет остановить. Она придёт за тобой. И я хочу быть живым, чтобы увидеть, как твоё солнце погаснет.

Илиас ударил его наотмашь закованной в сталь перчаткой.

— Завтра ты сгоришь первым, предатель. А старуху мы отправим в Соляные ямы. Говорят, там люди живут долго… пока не превращаются в высохшие мумии от боли и суши.

Подвалы старой аптеки пахли не только спиртом и сушёными травами. Здесь, под слоями пыли и ветоши, задыхался сам дух старого Эль-Дара. Там, где прятались иные, всегда пахло плесенью, прогорклым маслом и тем самым специфическим металлическим душком. Саяна проскользнула внутрь через потайной лаз, едва не сорвав с петель тяжелую дубовую панель, замаскированную под стеллаж.

Внутри было темно, лишь одна масляная лампа коптила на длинном дубовом столе, выхватывая из мрака ряды банок с мутными жидкостями и пожелтевшие свитки. Глоб стоял к ней спиной, его сгорбленный силуэт казался частью этих теней. Он что-то яростно растирал в ступке, и этот хрустящий звук напоминал Саяне звук ломающихся человеческих костей.

— Ты пришла, — не оборачиваясь, проскрипел аптекарь. — Я учуял твою ярость ещё на подходе к переулку. Она горит в тебе ярче, чем те костры, что Илиас разжёг в твоём секторе.

Саяна сделала шаг в круг света. Её одежда была опалена, лицо перепачкано в саже, а глаза сейчас блестели диким, нечеловеческим светом. Она больше не прятала клыки. Смысл прятаться исчез вместе с тем, как дом её превратился в пепел.

— Они всё сожгли, Глоб, — её голос вибрировал, в нём не осталось ничего от тихой девушки, старающейся походить на людей. — Барак, мои вещи… Нюйру. Она осталась там, в подвале. Она загородила меня собой.

Аптекарь медленно повернулся. Его глаза за толстыми линзами очков казались огромными и полными бесконечной, вековой усталости. Он медленно отложил пестик и вытер руки о засаленный фартук.

— Нюйра не погибла в огне, Саяна.

Мир вокруг Саяны на мгновение замер. Сердце, и без того бьющееся редко, пропустило удар.

— Что? Я видела пламя… я слышала, как рушится крыша…

— Илиас — фанатик, но не идиот, — Глоб подошел ближе, и Саяна увидела на его столе странную эмблему, вырезанную прямо на дереве: перечеркнутое солнце, символ подпольной сети Теней, помогавшей таким, как она, выживать в этом стерильном аду. — Ему нужны были ответы. Он вытащил старуху из подвала до того, как здание залили святым маслом. Её увезли, Саяна. Туда, откуда не возвращаются по доброй воле.

— Куда? — выдохнула она, и когти непроизвольно впились в край стола, оставляя глубокие борозды.

— В Соляные ямы.

При этих словах даже в затхлом подвале стало холоднее. Соляные ямы были легендой, которой матери в трущобах пугали непослушных детей. Это была не просто тюрьма, это был огромный известняковый карьер на окраине города, превращённый Орденом в лабораторию боли. Там не было казней, там происходило медленное очищение.

— Соль там повсюду, — продолжал Глоб, и в его голосе зазвучал настоящий ужас. — Она в воздухе, в воде, в еде. Она разъедает кожу, вытягивает влагу из глаз, превращая людей в живые мумии. Но самое страшное там световые ванны. Заключенных держат под концентрированным излучением, пока их вера или их рассудок не выгорит дотла. Илиас хочет знать, кто ты. Он хочет знать, кто помогал тебе скрываться. И он выжмет это из Нюйры, по капле.

Саяна утробно зарычала. Этот звук заставил банки на полках зазвенеть. Ярость, которая до этого была просто болью, кристаллизовалась в нечто холодное и острое.

— Она простая женщина! — выкрикнула Саяна. — Она не вампир, не оборотень! Она просто… она просто была доброй!

— Для Ордена доброта к нечисти — это высшая форма предательства, — Глоб положил свою сухую руку на её плечо. — Слушай меня, девочка. Я не просто аптекарь. Мы… те, кто в тени… мы долго наблюдали за тобой. Ты была единственной, кто пытался жить как человек, имея в жилах кровь Лакари. Мы надеялись, что ты будешь искрой, которая не погаснет. И теперь эта искра должна стать пожаром.

Он вытащил из-под стола тяжелый кожаный сверток и развернул его. В свете лампы блеснули длинные, узкие кинжалы с гравировкой в виде летучих мышей на рукоятях.

— Это оружие твоего рода, — сказал Глоб. — Я хранил их тридцать лет. Твоя мать отдала их мне перед тем, как выйти к рыцарям. Она знала, что однажды соль на ранах Эль-Дара станет невыносимой.

Саяна взяла кинжал. Оружие идеально легло в руку, словно было продолжением её собственных когтей. Холод стали странным образом успокаивал её раскалённую кровь.

— Я вытащу её, Глоб. Её и Амерана.

— Ты безумна, — печально улыбнулся старик. — Но в этом городе только безумцы ещё имеют шанс на свободу. Я дам тебе проводников. Дикие из метро пойдут за тобой, если ты покажешь им силу. И Бритва… — он поморщился, — Бритва тоже ищет союза. Его стаю потрепали гвардейцы, и он жаждет крови Илиаса не меньше твоего.

Саяна посмотрела на эмблему на столе. Она поняла, что её маленькая жизнь закончилась не тогда, когда сгорел барак, а гораздо раньше, когда она решила спасти врага.

— Сообщи Бритве, — Саяна обернулась, и её глаза в полумраке вспыхнули неистовым золотом. — Пусть готовит своих псов. Завтра Соляные ямы станут красными. Я не просто заберу своих. Я подарю Илиасу то очищение, о котором он так мечтал. Очищение через пепел и смерть.

— Это ещё не всё, дитя...

Глава 17

Глоб долго возился в глубине подвала, отодвигая тяжелые ящики и шепча проклятия под нос. Наконец он извлек на свет небольшую шкатулку из черного дерева, обитую почерневшим от времени серебром. На крышке был вырезан символ, который Саяна видела лишь в своих самых смутных детских кошмарах: расколотая луна, обвитая терновником.

— Твоя мать, Илара, взяла с меня клятву, что эта дрянь сгниет под землей вместе со мной, — поставил аптекарь шкатулку на стол. Лампа вздрогнула, отбрасывая длинную тень на стену. — Она хотела, чтобы ты жила долго. Серо, скучно, трудно, но долго. Работала кассиршей, швеей, кем угодно, лишь бы… не стала этим. Но Илиас… этот выродок сам распахнул двери ада.

Он открыл крышку. Внутри, на подкладке из истлевшего бархата, лежала единственная ампула из толстого, мутного хрусталя. Жидкость внутри не была красной. Она была угольно-черной и, казалось, испускала собственное, едва уловимое лиловое сияние.

— Что это? — Саяна протянула руку, и воздух вокруг шкатулки показался ей наэлектризованным.

— Старая Кровь. Ихор первых родов, — Глоб посмотрел на неё с горьким сочувствием. — Это не еда, Саяна. Это концентрат ярости и памяти. Тысячи лет голода, скрытого в одной дозе. Она не насытит тебя, она сожжет в тебе всё человеческое, что осталось после пожара. Она пробудит в твоих жилах то, что дремало поколениями. Ты перестанешь быть Саяной. Ты станешь Лакари.

Саяна взяла ампулу. Хрусталь обжег пальцы холодом. Она вспомнила свой зеленый форменный жилет, который теперь, вероятно, догорал в руинах барака. Вспомнила, как улыбалась старику Арни, отдавая ему лишнюю сдачу. Та девушка была доброй. Та девушка боялась крови. Та девушка умерла в коллекторе, захлебнувшись пеплом и дымом пожарища.

— У меня нет выбора, Глоб, — произнесла она слишком спокойно. — Нюйра в Соляных ямах. Амеран на плахе. Если я останусь человеком, я просто пойду и умру рядом с ними.

Она сорвала печать. Запах ударил даже не в нос, а в мозг. Это был смрад грозы, старой стали и первобытного, не знающего пощады торжества. Саяна выпила жидкость одним глотком.

Сначала наступила тишина. Абсолютная, вакуумная пустота. А затем её тело словно взорвалось. Саяна упала на колени, вцепившись ногтями в каменный пол подвала. Ей казалось, что в её вены залили огонь. Каждая клетка тела стонала, перестраиваясь, ломаясь и срастаясь заново. Кости вытягивались, мышцы становились плотными и упругими, как жилы из титана. Зрение застлала багровая пелена, которая тут же сменилась кристальной ясностью.