— Подсоби, Юре Иванович, — велел я, указывая на станину.

Мы перенесли механизм к стене, где уже был вбит надёжный кованый крюк. Я закрепил станину, выверив её положение по тяжелому свинцовому отвесу до идеальной вертикали.

Наступил момент истины.

Я взял в руки гирю, подвешенную к барабану, и плавно потянул за шнур, взводя механизм. Собачка храповика защёлкала с сухим, металлическим треском. Набрав завод, я отпустил гирю. Сила тяжести потянула её вниз, заставляя колёса вращаться, но движение мгновенно застопорилось — зуб анкерного колеса упёрся в палету неподвижной вилки.

В палате стояла абсолютная тишина. Я слышал лишь тяжёлое, хрипловатое дыхание Щетинина и ровное дыхание Шигоны.

Я протянул руку и кончиком указательного пальца мягко, почти невесомо, отвёл латунный маятник в сторону. И отпустил.

Подчиняясь законам гравитации, маятник пошёл вниз, прошёл мёртвую точку и взлетел в другую сторону. Ось вилки повернулась, высвобождая зуб колеса. Раздался резкий, металлический щелчок. В ту же микросекунду вторая палета перехватила следующий зуб, передав импульс обратно на маятник, не давая ему затухнуть.

Тик.

Маятник качнулся обратно.

Так.

Тик. Так. Тик. Так.

В мёртвой, густой тишине великокняжеской опочивальни этот звук прозвучал оглушительно. Равномерный, сухой, безжалостный пульс. Металлическое сердцебиение, не зависящее от дыхания человека, от восхода солнца, от церковных молитв. Оно просто было. Абсолютное, математически безупречное время.

Князь Щетинин содрогнулся и попятился назад. Лицо его побелело. Он судорожно перекрестился, глядя на безостановочно качающийся маятник, словно на живого беса. Даже в глазах прошедшего огонь и воду Шигоны промелькнул суеверный первобытный трепет. Они смотрели на самую длинную, тонкую стрелку, которая с каждым щелчком неумолимо, рывком сдвигалась по циферблату. Она двигалась прямо на их глазах. Это разрушало их понимание мироздания. Одно дело — башенные куранты, где стрелка стоит на месте, а диск вращается раз в полдня. И совсем другое — эта острая игла, секущая само бытие на крошечные ломтики прямо у тебя на виду.

— Что… что се есть, государь? — прошептал Щетинин, не в силах оторвать взгляда от механизма. — Живо ли оно? Чьё сердце в нем бьётся?

Я медленно выпрямился и вытер испачканные в масле руки о льняной плат.

— Се, княже, — поступь времени нового. Времени, кое не смотрит, зима ли на дворе аль лето. Не зависит от того, проспал ли сонный мних на колокольне свой час али нет.

Я подошёл к скукожившемуся вельможе и заглянул ему в глаза.

— Зри на круг сей. Видишь письмена? Числом их дванадесять. Отныне и вовеки веков в сутках будет двадцать четыре часа. По двенадцать на день и на ночь. И зимой и летом — часы те неизменны. Стрела же долгая, что на ободе, — я указал на снующий туда-сюда шпунтик, — отмеряет «рез», коих в часе шесть десятков ровно. А тонкая и быстрая, что пред очами твоими скачет, отсекает «миг». И в каждом резе их тако же шестьдесят.

— На что нам сиё, государь? — слабо вымолвил князь. — Деды наши по солнцу жили…

— Затем, — отрезал я, и голос мой обрёл жёсткость, — что дедовы обычаи ветхи стали. Какова цена воеводе, коему я велю ударить на татарский стан разом с трёх сторон, а полки его сойдутся вразнобой, ибо у одного солнце за тучу ушло, а другой по петушиному крику час мерил? С сим же маятником воеводы мои ударят до сек… до мига единого, все как один. Время отныне не течет, яко вешний ручей. Оно шагает. Ровно. Мерно. И по слову моему.

Я повернулся к маятнику.

— Наказ тебе, Юре Иванович: уразуметь ряды сии и наладить их делание. Даю тебе на то месяц, а после обучу первого твоего урядника, что станет собирать их воедино. То первое дело, дабы вся Держава, от казны до рати, в лад единый дышала.

Щетинин ещё раз поклонился, уже не крестясь, но явно подавленный масштабом и непостижимостью задачи.

— Ступай, — устало махнул я рукой. — И помни: о тайне ряда сего — молчи строжайше. Аще кто вызнает секрет маятника и чужестранцам продаст — того моею рукой на кол возведу.

Тяжёлая дверь затворилась за спиной князя, отрезая нас от остального мира. На мгновение палату поглотила густая, почти осязаемая тишина. В этом молчаливом пространстве остались лишь двое — я да мой верный дядька.

Конечно, вдоль стен, в глубоких тенях у резных столпов и тяжёлых портьер, застыли изваяниями воины из жильцов и Государевого полка. Но я приучил себя не видеть их, не обращать на них внимания и уж тем более не заговаривать. Они для меня — не люди, но живые столпы, продолжение стен, часть моей личной крепости. Любой мой взгляд, любое слово могли бы вырвать их из того особого, отрешённого состояния, в коем они должны пребывать, охраняя государя. Они — мои глаза и уши, обращённые вовне, и не след им отвлекаться на то, что происходит внутри.

Потому, когда смолк стук княжеских сапог, из всех присутствующих в моём восприятии остался лишь Шигона, стоявший у стены неподвижно и молчаливо, словно сама тень, обретшая плоть. Но теперь тишину пронзал новый, властный звук, чёткое, неустанное металлическое сердцебиение: Тик. Так. Словно в самой груди Кремля забилось нечто новое, чужое и неотвратимое. Тик. Так.

Иван Юрьевич долго молчал, стоя в тени. Затем глухо произнёс:

— Страшно сие, государь. Ты словно в самые основы Божьего мира руку запустил. Ранее всё от Господа и природы зависело, а ныне ты железом день разрезал.

— Привыкнут, Иван Юрьевич, — я улыбнулся одними уголками губ. — Страшно всё, чего не разумеешь. Но сила этого ряда такова, что скоро без него ни один дьяк, ни один пушкарь жить не сможет. Железо не лжёт и мзды не берёт.

Я тяжело опустился в кресло у стола. Физическое напряжение последних часов начинало брать своё, но ум мой был взбудоражен. Ритмичный стук анкерного спуска парадоксальным образом не отвлекал, а, наоборот, вводил в состояние глубокой, почти трансовой концентрации.

Я налил себе кубок холодного клюквенного морса, сделал глоток. Взгляд мой упал на чистые листы бумаги, всегда в изобилии стоявшие на столе.

Сутки я упорядочил. Привязал их к железной логике физики. Разрезал на равнозначные, независимые от времени года часы, резы и миги. Но что такое сутки в масштабах государства? Пылинка. Бюрократическая и экономическая машина работает иными, долгими периодами. А там, на длинной дистанции, царил ещё более ужасающий, непроглядный мрак.

Месяцеслов, или по простому — календарь.

На Руси, как и во всём прочем христианском мире, в ходу был Юлианский календарь, но, как водится, с изрядной долей самобытности, превращавшей его в настоящий управленческий кошмар. Во-первых, само летоисчисление велось не от Рождества Христова, а по ветхозаветной традиции, от «Сотворения мира». Во-вторых, Новолетие, начало нового года, приходилось на первое сентября. Эта чехарда ломала всю логику годового цикла. Урожай ещё не до конца свезён в амбары, а финансовый год уже закрывается. Подати начинают исчислять по-новому, когда пахарь ещё не продал урожай. Административная и хозяйственная жизнь государства оказывались разорваны, подчиняясь двум разным ритмам — природному и церковному.

Но даже не это было главным злом. Сама основа системы, была чудовищно, безнадёжно сломана. Её создатели ошиблись в расчётах, сделав год чуть длиннее, чем он есть на самом деле. Эта крохотная, почти незаметная погрешность, накапливаясь столетиями, подобно ржавчине, разъедала саму ткань времени. Високосные года, призванные исправлять расхождение, лишь усугубляли его. К середине XVI века, к текущему 7046-му году от сотворения Адама, ошибка разрослась до чудовищных размеров. Астрономическое весеннее равноденствие, точка отсчёта для всего церковного года, уплыло почти на десять дней, превращая священные расчёты в фикцию.

Я знал, что этот календарный кризис уже давно будоражит лучшие умы Европы. Ещё четверть века назад Пятый Латеранский собор пытался подступиться к этой задаче, к её решению привлекали даже великого Николая Коперника. Но тщетно. Окончательное решение, которое породит новый, григорианский стиль, и сдвинет календарь разом на десять суток вперёд, появится лишь через сорок четыре года. А вдобавок ко всему этому хаосу, сама Европа не могла договориться, когда встречать Новый год. Во Франции он плавал вместе с датой Пасхи, в Венеции, части германских земель и в Польше начинался первого января, в Англии и Флоренции двадцать пятого марта, остальные германские земли, Испания и Португалия — 25 декабря.