А поводов для недовольства у старой знати было предостаточно. Мой новоиспечённый «кабинет министров», как я мысленно его называл, работал на износ, ломая косность и внедряя новое. Те из них, кто по зову службы находился в Москве, а не в войсках, были лишены даже краткой передышки и работали без отвлечений. Фёдор Мишурин, мой глава администрации, буквально поселился в Средних палатах, пытаясь распутать гордиев узел старых и новых должностей и согласовать их работу.

Казначей Третьяков-Ховрин сбивался с ног, приводя к единому знаменателю денежные потоки со всей страны. Иван Выродков, получив в свои руки весь «Государев наряд», создавал с нуля Пушкарский приказ, а Роман Захарьин-Кошкин в Поместном приказе готовил невиданную доселе перепись земель по единой мере. Все они были по уши в делах, а мне вновь предстояло свидеться с князем Щетининым.

Наши встречи хоть немного разбавляли мою собственную нескончаемую бумажную работу, в которую я погрузился с головой, словно в омут. Стопы докладов, челобитных, сводок от наместников старых и новых, росли на моём столе с пугающей быстротой. Я лично правил штаты приказов, скреплял подписью назначения и отставки, вникал во все вопросы управления государством. Я был осью, вокруг которой вращался этот новый, рождавшийся в муках мир, и от меня требовалось постоянное, неослабевающее внимание.

Поэтому совещание с князем Щетининым я воспринимал как своего рода отдушину. Его доклады касались дел практических, зримых, далёких от абстракций государственного строительства. Они были глотком свежего воздуха в душной атмосфере кремлёвских интриг и канцелярской рутины. Пока остальные выстраивали скелет будущей державы, мы со Щетининым должны были нарастить на эти кости живое, сильное мясо.

Для меня едиников, как я прозвал эталоны, длины, веса и ёмкости было критически мало. Они упорядочивали пространство, давали власть над материей, над лесом, железом и расстоянием. Однако империя, которую я строил в своём разуме, нуждалась в ином, куда более фундаментальном каркасе. Мне нужна была власть над четвёртым измерением. Мне нужно было подчинить себе Время.

Для человека этой эпохи время было субстанцией текучей, гуттаперчевой и глубоко мистической. Оно не измерялось — оно проживалось. Пахарь жил от посева до жатвы, от восхода до заката. А часы, что имелись на Руси, представляли собой насмешку над всякой логикой. Семнадцать часов в летнем дне и семь в ночи, а зимой — наоборот. И длина самого часа растягивалась и сжималась, подобно куску сыромятной кожи, в зависимости от прихоти солнца и решений церковных часовников.

Как, скажите на милость, планировать синхронный удар по пограничным крепостям врагов с последующим развитием наступления, опережающем войсковое развёртывание противника? Как начислять жалованье войскам, если понятие «сутки» для каждого дьяка означает что-то своё? Как запустить мануфактуры, где важна выработка за одинаковый промежуток времени?

Я сидел за столом, освещённым целым лесом восковых свечей в тяжёлых шандалах. За окном сгущались чернильные весенние сумерки, а я ожидал долгожданного гостя.

Наконец тяжёлая дверь распахнулась и на пороге возник князь. Лицо его было серым от недосыпа, под глазами залегли глубокие тени, а богато расшитый кафтан выглядел изрядно помятым. За ним, тяжело ступая и согнувшись в три погибели, двое дюжих слуг, под суровыми взглядами жильцов, внесли кованый дубовый сундук, обёрнутый мягкой рогожей, дабы уберечь содержимое от малейшей тряски.

Слуги, повинуясь короткому жесту Шигоны, осторожно, словно внутри лежало хрустальное яйцо Фаберже, опустили ношу на пол и бесшумно растворились в сенях.

— Государь… — хрипло начал Щетинин, низко кланяясь. — По слову твоему. Всё изладили, до последней риски. Серебряники и златокузнецы очей не смыкали, а ковалям я самолично грозил на дыбу вздёрнуть, коли хоть в волос ошибутся.

Я слез с кресла и подошёл к сундуку. Пальцы, всё ещё сохранившие следы былой слабости, но уже налившиеся уверенной твёрдостью, откинули железные застёжки. Внутри, на подушках из тёмно-синего бархата, тускло поблёскивая в свете свечей, покоились детали. Заказанные мною детали.

Я не требовал от них создания часового механизма. Это было бы бессмысленно — ни один мастер Руси, привыкший ковать тяжёлые сабли или чеканить серебряные оклады, не понял бы, как заставить эти колёсики работать вместе в нужном ритме. Я поручил им лишь выточить элементы по моим чертежам, с дотошным, микроскопическим надзором за каждым зубцом.

Здесь лежали латунные зубчатые колёса, заботливо отполированные песком и суконкой. Стальные оси, выточенные с максимальной доступной прямотой. Тяжёлая гиря из чистого свинца. И главное — то, ради чего всё это затевалось, то, что опережало этот мир более чем на столетие. Анкерное колесо и спусковая вилка, а рядом с ней — латунный диск на длинном стальном стержне. Маятник. Вещь, которую в Европе изобретёт Христиан Гюйгенс только в середине следующего века.

— Иди сюда, княже, — негромко позвал я, засучивая рукава своей простой льняной рубахи. — Будешь смотреть. Ибо то, что ныне родится, изменит Державу не меньше, чем пушки Выродкова.

Щетинин подошёл, неловко переминаясь с ноги на ногу. Шигона, как всегда, встал чуть поодаль, превратившись в бесстрастную тень.

Сборка не была простой. Это в моей памяти часовщика из швейцарской мануфактуры девятнадцатого века детали садились на свои места с легким щелчком. Здесь же, в полумраке шестнадцатого столетия, мне пришлось столкнуться с погрешностями ручного труда.

Я аккуратно извлёк на стол две толстые латунные платины, пробитые в нужных местах. Взялся за первое, самое крупное колесо барабана, на который наматывался тонкий, но прочный шёлковый шнур с гирей. Вставил цапфу в отверстие. Затем последовало трибное колесо, передающее вращение.

Мои детские, тонкие пальцы порхали над металлом, и в этом был свой неожиданный плюс. Там, где взрослому кузнецу с пальцами-сардельками приходилось бы потеть, я действовал с ювелирной ловкостью. Однако, вставляя промежуточное колесо, я почувствовал сопротивление. Зубья входили в зацепление слишком туго, с неприятным скрежетом.

— Напильник. Бархатный, самый мелкий, — коротко приказал я.

Щетинин, судорожно сглотнув, подал мне инструмент. Я зажал колесо через кусок кожи и несколькими заученными в другой жизни, лёгкими движениями снял невидимые глазу заусенцы с латунной шестерни. Сдул металлическую пыль. Снова примерил. Теперь колесо крутилось плавно, как по маслу.

Князь наблюдал за мной с расширенными глазами. Для него происходящее отдавало чёрной магией. Малолетний государь, ещё прошлым летом пускавший деревянную ладью в тазу во дворе, сейчас с лицом древнего старца собирал невиданную, адскую машину, о предназначении которой никто во всём Кремле не имел ни малейшего понятия.

Шаг за шагом, ось за осью, механизм собирался воедино. Каждую опору скольжения я аккуратно смазывал капелькой очищенного костяного масла, используя гусиное перо. Наконец, я подошёл к самому сложному узлу — «сердцу» часов.

Я установил анкерное колесо — странную шестерню с зубьями, скошенными под острым углом, выточенную по моим строжайшим лекалам. Над ним, на отдельной оси, легла анкерная вилка — стальной якорь с двумя полированными палетами. И, наконец, связал ось вилки с поводком, к которому крепился длинный стержень маятника.

Крепление и подгонка спуска заняли у меня более часа. Пришлось дважды подгибать латунный кронштейн, добиваясь идеального зазора между палетами вилки и зубьями колеса. Пот выступал на лбу, спина ныла от неудобного положения, но я был полностью поглощён процессом. Мир сузился до миллиметров латуни и стали.

Когда всё было готово, я накрыл механизм второй платиной и затянул кованые штифты. Перед нами на столе возвышался скелет первых на Руси точных маятниковых часов. Без деревянного корпуса, без изысков, лишь голая, холодная геометрия шестерней, закреплённая на временной дубовой станине. На передней оси я на живую нитку закрепил белый эмалевый диск циферблата, на который заранее нанёс не буквенные титлы, а чёткие индийские цифры от единицы до двенадцати. И посадил на ось не одну, а три стрелки — короткую, длинную и совсем тонкую, невесомую щепочку.