Ему не было дело до того, как давали клятву наместник и прочие, его взгляд дернулся только тогда, когда князь подошёл к кресту. Его породистое лицо кривилось, губы побелели от унижения. Стоять на коленях перед своими же смердами, перед бывшими холопами, целуя бумажку малолетнего князя… Вся его родовая спесь Ольговичей вопила против этого. Он бросил затравленный взгляд на толпу. Увидел тысячи глаз. Увидел непреклонные, нахмуренные лица москальских жильцов, чьи сабли так и не были убраны в ножны.

Он понял — выбора не было.

Князь Барятинский тяжело, ломая суставы, опустился на колени прямо в лужу свежей грязи, натёкшей с сапог. Он склонил голову, прикоснулся губами к серебряному кресту, а потом к бумаге в руках у посланника государя.

— Верно служить клянусь… — выдавил он из себя, и голос его утонул в гуле толпы.

Когда ритуал был окончен и униженные властители, не поднимая глаз, побрели обратно к своим дворам, Гаврила окончательно понял: его время пришло.

И упускать его он не собирался, найдя взглядом ненавистную спину он двинулся следом.

Ворота княжеского подворья заперли сразу, как только в них вошёл хозяин, но Гаврила не стал стучать. Он просто перелез через плетень на заднем дворе, спрыгнув прямо в знакомую, въевшуюся в память навозную жижу у конюшен. Подворье гудело. Дворовые мужики, всё ещё сжимая в руках вилы и топоры после угрозы народной осады, испуганно перешёптывались по углам. Указ государя перевернул их привычный мир, но как жить в этом новом мире, никто ещё не знал.

Гаврила, не таясь, уверенным шагом, громко шлёпая босыми, мозолистыми ступнями по размокшим доскам гати, направился прямиком к приказной избе.

Приказчик Клим сидел за столом, обхватив тяжёлую, заплывшую жиром голову руками. Рядом с ним стоял полупустой глиняный кувшин с брагой. Услышав скрип двери, он поднял налитые кровью глаза, и его обрюзгшее лицо мгновенно исказилось яростью.

— Ты⁈ — взревел Клим, вскакивая так резко, что лавка отлетела к стене. — Отродье москальское! Как войти посмел⁈ Я же велел вас всех бичами гнать до самой заставы!

Гаврила остановился посреди избы, заложив руки за спину. Он смотрел на приказчика не с холопским страхом, а с холодным, почти брезгливым спокойствием.

— Пришёл я за своим, Климушка. За кабальною грамотой рода Корсаковых. Подавай её, сам в печь брошу, как мой государь повелел.

Клим шумно втянул носом воздух. Его ноздри раздувались, лицо налилось багровым цветом. Для него, человека, привыкшего властвовать над дрожащими холопами, спокойствие этого вчерашнего навозного червя было невыносимым оскорблением.

— Указы князька⁈ — зашипел приказчик, брызгая слюной. Ему было плевать, что там целовали на площади. — Да плевал я на те указы! Зде князь Барятинский хозяин, и суд его! Долг не плачен! Я тебя, щенка, до смерти запорю, а матерь твою с сестрицей…

Он не договорил. Правая рука Клима метнулась к тяжёлому поясу, выхватывая длинный охотничий нож. С рычанием, грузно переваливаясь всем своим тучным телом, он бросился на Гаврилу, целясь лезвием снизу вверх, в живот.

Но приказчик, ослеплённый яростью и разгорячённый брагой, забыл или не захотел верить в то, что времена изменились, а вместе с ними и люди. В тумане хмельного гнева он видел перед собой лишь вчерашнего холопа, забитого и покорного, но никак не того, кем Гаврила был на самом деле. Он видел не сына боярского «от поля», человека, что сел в седло раньше, чем научился твёрдо стоять на ногах. Мальчишку, чьими первыми игрушками были не деревянные коники, а отцовская, слишком тяжёлая для детских рук сабля и маленький, но тугой боевой лук.

Отец, суровый ратник, не знавший нежности, ставил Гавриле удар, учил его слушать землю под копытами коня, чувствовать едва уловимое движение воздуха перед выстрелом и уходить от смертоносного лезвия, будто танцуя. Для юноши, чьи рефлексы были выкованы и отточены до звериной остроты ещё в детстве, неуклюжий и яростный замах заплывшего жиром приказчика был медленным и предсказуемым, подобным движению сонной мухи в густом киселе. Боязнь же крови прошла безвозвратно в тот день, когда ему, пятилетнему, отец сунул в руку тупой нож и велел зарезать бегающую по загону свинью.

Грузное тело Клима неслось вперёд, сотрясая половицы. Гаврила же сделал короткий, едва заметный глазу скользящий шаг в сторону, одновременно разворачивая корпус. Лезвие охотничьего ножа со свирепым свистом распороло пустоту там, где только что была его грудь, и лишь с шелестом проехалось по подолу ветхой рубахи, оставив на ней длинный разрез. В то же мгновение, пока приказчик ещё не завершил свой выпад и всем весом летел вперёд, Гаврила ударил.

Он не стал сжимать кулак — для этого жирного кабана это было бы слишком большой честью. Удар был коротким, хлестким, проведённым твёрдым основанием ладони снизу вверх, точно в обвислый подбородок. Раздался тошнотворный хруст и клацанье зубов. Голова Клима мотнулась назад, налитые кровью глаза на миг изумлённо остекленели. Тяжёлый нож выпал из его обмякшей, потерявшей силу руки и со звоном ударился о доски пола.

Гаврила не дал ему ни секунды на роздых. Он шагнул вперёд, схватил приказчика за грудки пропотевшей рубахи, резко дёрнул на себя, заставляя согнуться ещё ниже, и с силой впечатал колено ему в раздутый, полный браги живот. Из глотки Клима вырвался сдавленный, булькающий хрип, похожий на предсмертный клёкот индюка. Юноша перехватил его сзади за ворот и, вкладывая в одно движение всю ненависть, всю боль и унижение, скопившиеся за три года бедствий, с размаху отшвырнул тяжёлую тушу к раскалённой печи.

Приказчик с оглушительным грохотом врезался в кирпичную кладку, сбив со стены пучок сушёных трав, и мешком сполз на пол. Он скрючился, обхватив руками живот, и заскулил, как побитый пёс. Из его разбитых в кровь губ по подбородку и на грязную рубаху густо потекла кровь. Слабой, дрожащей рукой он опёрся о пол, пытаясь приподняться, но ноги его не держали.

Гаврила спокойно поднял с пола выпавший нож, взвесил его в руке. Затем медленно подошёл к скулящему Климу. Не говоря ни слова, он наступил сапогом на запястье руки, которой тот опирался о пол, и резким, выверенным движением вогнал лезвие в доски. Большой палец был отсечён почти под самый корень и неестественно отвалился в сторону. Вопль боли и ужаса, вырвавшийся из глотки Клима, был почти нечеловеческим.

— То за то, что государя моего князьком поносил, — спокойно молвил парень.

— Убивают… — булькая кровью и слезами, простонал Клим. Глаза его расширились от животного ужаса. Он по-крабьи, суча ногами по полу, пополз к двери, оставляя за собой мокрый след. Вывалившись на крыльцо, он истошно, перекрывая гул двора, завопил: — Спасите! Душегубство! Бунт!

Двор мгновенно пришёл в движение. Десятки вооруженных людей — княжеские ратники, дети боярские из свиты Барятинского, стоявшие наготове из-за недавней осады, — бросились к избе. Раздался лязг выхватываемых сабель и скрип натягиваемых тетив.

Гаврила неспешно, потирая саднящие костяшки пальцев, вышел на крыльцо приказной избы. Он остановился на верхней ступени, свысока глядя на ощетинившуюся сталью толпу. Прямо перед ним, размазывая по лицу кровь и сопли, скулил Клим, здоровой рукой цепляясь за сапоги подоспевших ратников.

Толпа расступилась. Из главных дверей высокого, резного терема, распахивая их ногой, выскочил сам князь Василий Барятинский. Он был в ярости. Его лицо потемнело от гнева, дорогая бобровая шапка съехала набекрень.

— Кто смеет⁈ — рявкнул князь, так что заложило уши. — Кто душегубство на дворе моем чинит⁈ Взять смутьяна! В железо его!

Ратники шагнули вперёд.

Гаврила высоко поднял голову.

— Нету бунта, княже! — звонко, чеканя каждое слово, крикнул юноша, так что его услышал весь двор. — Пришел я за своею кабалою, что указом государевым ныне порушена. А холоп твой смердящий на меня, вольного государева ратника, с ножом кинулся! Государевой воле противиться удумал! За то и принял в зубы, да жаль, что не до смерти!